Фронтовой дневник (1942–1945)
Шрифт:
Что сулит мне и вам 1943 год?
В. Цымбал.
Военная лирика. 1942 год.
1.Я стоял часовым у землянки комэска 66 ,А на сопки, как бинт, навивался туман.Ночь вступила в права. В тыл войскам Романеску 67 По щели пробирался отряд партизан.Ночь была, словно осень, длинна и угрюма,Зябкий месяц все глубже залезал в облака.Я стоял на посту и о разностях думал,То страдая, то вдруг улыбаясь слегка.2.Вот приходит зима. Ноги первые стынут.На рассвете все тело в лихорадке трясет.Хорошо бы ушанку… Да поглубже надвинуть,Ну, сухие портянки, тулуп… сапоги…По уставу бы все…Ничегошеньки нет. И не будет, пожалуй.Но шинель обещали на днях заменить.Тяжело без хорошей одежды и пищиШтурмовать третьи сутки гранитное лбище,Где укрылся фашистский подраненный зверь.На горах мы несем ряд ненужных потерь.Но нигде крепостей таких в мире не сыщешь,Чтобы с боем не взял гражданин СССР.Мы прижаты к горам, к этим сумрачным скалам,Но мы будем и здесь вражью нечисть громить.Мы достигнем врага и на сопках суровых,Уничтожим в земле и в глубинах морей.Мы прольем за отчизну море собственной кровиИ потопим в ней орды фашистских зверей.3.Я когда-то любил серебристые горы.На утесы взбирался, чтоб озоном дышать.Это было давно. Это было в ту пору,Когда язвой любви разъедалась душа.Я любил и страдал, как безумец Отелло,Свои чувства, как мог, от любимой тая.Я любил, унося за Дарьял омертвелыйМилый образ в душе в золотые края.4.Терек, сжатый за горло первозданной плотиной,Словно буря ревел, грохоча и плюя.И мне вспомнились вдруг тишина… пианино…Вальс… и девушек, школьных подружек, семья.Танцевали не все… Возле сцены стоялаТа, к которой меня подводила судьба.Наблюдала она. И улыбка блуждалаНа ее чуть припухших розоватых губах.Краткий взгляд на меня. И вспорхнули ресницы.Колыхнулась и прядь золотистых волос.А в груди моей сердце подстреленной птицейтрепыхалось. И я будто к полу прирос.Это было начало. Ты, родная, припомни.Я, как тень, за тобой целый год проблуждал.Неприступная! Было страдать нелегко мне,И я в горы ушел, штурмовать перевал.Я стоял на вершине, усталый, но гордый,Изумленно вперед устремлялась рука.Скалы к солнцу тянули синеватые морды,А в теснине далекой рокотала река.Я стоял на вершине. Серебряный ветер,Словно льдины, над сопкой проносил облака.Я мечтал о тебе, как страдающий Вертер,И, далекая, ты мне казалась близка.5.Вдалеке, как обломки исполина-алмаза,У лазурного неба излучались хребты.Солнце ярче сияло в эпицентре Кавказа,Ослепляли, как призмы, первобытные льды.По острогам и склонам, натыкаясь на скалы,Устремлялись потоки бело-пенной воды,И на солнце сверкали, как стальные кинжалы,Водопады, пронзая тело нижней гряды.Над ущельем дорога, как змея извиваясь,В ту долину вела, где виднелись леса,А за ней начиналась страна золотая,Где, как море, лазурно-глубоки небеса.В той стране, в необычностях горного спортаЯ хотел исцеленье души получить.Но не знал я, что в мире нет такого курорта,Где бы можно людей от любви излечить.Я давно полюбил серебристые горы.Там любовь моя стала, как хмельное вино.Я к любимой ушел на степные просторы,Чтобы взять, что природой мне было дано.И теперь я люблю их, но иною любовью.Здесь из чаши страданий я довольно испил.Я полил эти сопки своей собственной кровью,Штурмовал их в боях и в атаки ходил.И мне каждый здесь камень, развороченный бомбой,Миной срезанный куст и примятый цветокСтали дороги мне, словно это был дом мой,Где семейного счастья струился поток.Двадцать лун проколесилиПо небесам свой вечный кругС тех пор, как мы с тобой простились,Любимый мой, далекий друг.Я сменился с поста…Устоявшейся жизнью – жила оборона,У блиндажей румыны поднимали возню.Рвались мины в лесу, позади пулеметы,Как голодные псы, затевали грызню.Иногда доносилась немецкая ругань,Распекал офицер непокорных румын,И тогда примирял их навеки ВетлугинПарой посланных метко неожиданных мин.6.Я, по правде сказать вам, гражданская личность.Миллионы таких на советской земле.Уходя на работу к семи, как обычно,Я спокойно трудился порядочно лет.Как ударник, всегда я работал отлично,Свое дело любя, им гордился как мог,И две нормы за смену, сработанных лично,Плюс подмога друзьям – вот душевный итог.Когда осенний дождьС утра разводит слякоть,И окнам дотемнаНавзрыд, как детям, плакать,Когда на каждой веткеБлестят алмазы капель 68 .66
То есть командира эскадрона.
67
Видимо, ошибка. Вождем Румынии с 1941 г. был Ион Антонеску (1882–1946), не было человека с фамилией Романеску и среди военачальников румынских войск, находившихся на территории СССР.
68
Стихотворение не завершено.
69
Записан текст украинской песни.
[Тетрадь № 2.] Война с Германией.
С 1 января 1943 по 26 февраля 1943 г.
Кубань: станица Крепостная, ИТК 70 , станица Калужская
1 января 1943 г.
Вчера вечером все были злы и хмуры: очевидно, каждый припоминал прошлые встречи Нового года и хотел выпить.
Но встречать Новый год было не с кем и не с чем. Выпить тоже ничего не было. В половине двенадцатого меня отпустили домой. В 12 я уже спал.
70
ИТК – исправительно-трудовая колония.
А в половине первого по всей обороне началась страшная ружейно-пулеметная и минометная пальба. Я оделся, обулся и только потом заметил, что не одел теплых брюк. Переодеваться было некогда, и я брюки положил в сумку и ушел к месту работы. Все спали, за исключением дежурившего телефониста, который переписывал песни из песенника и отчаянно ругал клопов, которых он обнаружил даже в штанах.
Он сообщил, что на обороне пока ничего необычного нет. Я закурил и ушел на квартиру. Но квартира оказалась запертой. Моя хозяйка вообще не живет дома, а уходит к своему отцу-кузнецу, который в хате сделал двухскатный дзот из толстых бревен, железных осей, лемехов от плугов и другого толстого железа. Все боятся и при первом выстреле прячутся в это сооружение. Мой хозяин ранен в руку и списан из армии. Он ужасно боится, на рассвете угоняет корову в горы, в лес, возвращается домой вечером и живет тоже у тестя. Ночует дома он, по-моему, только из-за меня.
Только я ушел, хозяин запер квартиру и поскакал к тестю. Возвратившись и постояв у запертой двери, я решил, что за хозяином не следует идти. Я вернулся в учреждение, где разулся, надел теплые брюки, на небольшом столе расстелил фуфайку, под голову положил вещмешок, укрылся шинелью и лег спать. Было неудобно, ног вытянуть было нельзя, тело затекало, немело от жесткости, но все же до утра кое-как спал.
Так неудачно у меня начался Новый год. Правда, вечером у тестя хозяина я хорошо поужинал (борщ со свининой, мясо с картошкой, 2 кружки кофе). Я как раз получил мягкий хлеб и 350 гр. сахару на 10 дней. Питаюсь из общего котла с хозяином, хлеб мой ест и его семья, а я их «мылай». «Мылай» – это хлеб, сделанный из смеси кукурузной муки и вареных и мятых – картошки, тыквы и бурака. Когда мылай горячий, он ничего, но когда застынет – крошится и невкусен.
Сейчас вечер 1-го. Все хотят выпить. Но водки дали по 50 гр. Это только раздразнило, и поэтому все злятся и огрызаются друг на друга.
4 января 1943 года
Я нахожусь на пути от ИТК в Крепостную, сижу на вершине перевала, который недавно преодолел.
Вчера меня послали из Крепостной в ИТК в 11:35. Это 18 км. Погода была прекрасная, и я этому обрадовался. Приятно сделать небольшое путешествие после сидения на одном месте. Я поехал с подводой и закаялся. Ехать мне пришлось всего км 3, а потом одна из 3 лошадей пристала 71 и даже не могла идти за подводой. Мы мучились с ездовым, попеременно ее подгоняя.
71
Пристала (обл. простореч.) – обессилела.
Идти было очень тяжело. Вся глина оттаяла, налипала на обувь, и нам нельзя было ног поднять. Они были как гири. На беду английские ботинки, которые за день перед этим получил, сдав свои разодранные, оказались на меня короткими. Я на 2/3 уменьшил портянки, разорвав их, и все равно это не помогло. Мои большие пальцы упирались и горели как в огне. Добрались мы до ИТК часов в 5 вечера.
Я быстро сделал то, что мне нужно было, покушал галушек, которыми нас угостил боец, находящийся на перевалочном пункте, и хорошо и спокойно спал до 4:30 утра. Затем обменялся ботинками с бойцом. У него был на номер больше. Покушал вновь галушек, и часов в 7 мы двинулись обратно.
Пройдя 5 км, свернул с дороги и пошел горной тропой. Взбираясь на перевал, вспотел, пришлось снять шинель, фуражку, расстегнуть пуговицы в стеганке и гимнастерке.
Прекрасное солнечное утро, свежий горный воздух. Ботинки хороши, и я жалею, что вчера испортил свои большие портянки из одеяла. Тропа замечательная. Грязи нет. Мне осталось до Крепостной километров 6. По этой тропе сократил путь километров на 5.
Позапрошлую ночь мне снился Юра. Подробностей не помню, но знаю, что мы с ним покупали колбасу. Потом снилась Тамара Андреевна, милая и ласковая. Мы с нею шли с какого-то гулянья мимо танцевальной площадки.
Прошлую ночь она опять снилась, уже в какой-то военной обстановке. Она вновь была милая и заботливая и проводила меня через какие-то проволочные заграждения. Позавчера Лида 72 тоже снилась и тоже хорошая и заботливая.
7 января 1943 г.
4-го, когда я подходил к Крепостной, разразилась ужасная орудийная и минометная пальба по линии обороны. Среди ущелий трудно ориентироваться, и я немного растерялся – мне подумалось, что я иду не той дорогой, не в Крепостную, а в район, занятый немцами. Я остановился, закурил, потом встретил одного бойца, который объяснил, что я иду в Крепостную.
72
Лида – Л[идия] Григ[орьевна] Бурдюгова, подруга и наперсница Тамары Андреевны, наш общий друг.
Начальник вынес мне благодарность за хорошее несение службы и выполнение задания. Я ответил, что служу Советскому Союзу. Получили денежные награды или благодарность – Мисюра, Горлицкий, Романов, Пушкарский.
5-го и в последующие дни чувствовал себя плохо. Застудил легкие и почки. Болею и сейчас.
Вчера была интересная сводка Информбюро. Взяты Нальчик, Прохладная, Котляревская – знакомые места.
Опять снилась Тамара Андреевна. Будто в педучилище был вечер зимой. Т. А. шла туда по улице в черной меховой шубке и шерстяном шлеме. Ее встречали наши учительницы. Они окружили ее и шли, пятясь задом. Я боялся подойти к ней, потому что перед этим Лида поругала меня за что-то и сказала, что Тамара сердится. Но я видел, что она смотрит в мою сторону и, очевидно, хочет встретиться со мной.
Потом я был в педучилище, строго, как директор, осматривал библиотеку, гонял Евгению Петровну, отдавал распоряжение топить печи. Потом Константин Федорович Бондарев угощал меня в кабинете вином и бутербродами с колбасой из французских булок. Я собирался угощать и Тамару, и Лиду, но видел, что вина и бутербродов мало, и ругал Константина Федоровича.
Третий раз мне снится за эти дни Т. А. в окружении каких-то вечеров 73 . Сейчас Новый год, Рождество. В эти дни мы, бывало, с нею хорошо встречались. Возможно, она об этом вспоминает. Возможно. Как был бы я рад сообщить ей, что постоянно о ней мечтаю.
73
Имеются в виду школьные праздники, которые в Ейске называют «вечерами».