Чтение онлайн

Все чертовски устарело и в нашем вооружении. У нас все еще «легкие» пулеметы с водяным охлаждением времен мировой войны — страшно тяжелая штука, труд­но обслуживаемая и не желающая работать, со своими постоянными заеданиями при заряжании. 8-я рота, со­стоявшая преимущественно из венцев, мучилась с еще более увесистыми «тяжелыми» пулеметами и прилагаю­щимися к ним станками. Догадается ли кто-нибудь из оружейных конструкторов применить воздушное охлаж­дение, как у пистолетов-пулеметов?

Тем временем были построены наши казармы — все-таки какое-то светлое пятно в лагерной жизни. Не потому, что я имел что-то против красоты новых бара­ков — другие подразделения жили в них и добровольно не хотели переезжать, настолько удобно они были обу­строены, — но чтобы 50 человек скучить в одном поме­щении для проживания, несения службы и сна — про­сто вообразить себе невозможно. Наше отделение из 12 человек получило одну комнату на четверых и одну — на восьмерых. Там тоже стояли двухъярусные кровати, но с новыми матрасами вместо (довольно удобных) мешков с соломой, достаточно большими столами с табуретами и двустворчатым шкафом на каждого. Мы постарались сделать казарменный стиль как можно более уютным. Вышитые цветами чистые скатерти, пейзажи нашей родины на стенах и портреты наших девушек в шкафах несколько скрашивали казённую об­становку. На стене висела гитара, а в одном из еще пу­стых шкафов стоял великолепный аккордеон. Он при­надлежал Францу Унгару из штирийского Обдаха. Дома он работал помощником лесничего и охотника и часто рассказывал охотничьи байки об опаснейших охотах на серн, прекрасных оленей и охотничьих пьянках, уча­стия в которых он, по-видимому, никогда на самом деле не принимал. К большому своему сожалению, в строю он был последним. Впереди стоял длинный Шимпфёзль, костлявый и худой, как жердь, дровосек из Тироля. Мы над ним подтрунивали, что в СС он по­шел от голода. Справа от меня тогда стоял Карл Вольшлагер из Зальцбурга, а затем шли еще девять чело­век, имена которых приводить не стоит, потому что они были неспособными стать солдатами, как говорил наш унтершарфюрер Фетт.

Вместе с нашим 3-м отделением в нашем первом взводе было еще 2-е — унтершарфюрера Вешпфенни-га, которому мы все завидовали, и 1 -е отделение унтер­шарфюрера Хельмута Пандрика. Этому отделению мы не завидовали совершенно, ему мы откровенно сочув­ствовали. Но первое было лучшим в роте. Безукориз­ненные во всем — от койки до ватерклозета, всегда под­тянутые, даже когда спали, их уши ровнялись в линию, и подбородки лежали на галстуках. И все же они были бедными свиньями, отданными на милость садисту. Пандрик, в отличие от слегка небрежного Вешпфеннига и иногда снисходительного нашего командира отделе­ния, был суперсолдатом. Весь его вид был чрезвычайно неприятным. Глаза слегка навыкате, тонкие губы и лицо, по которому никогда не проскальзывала улыбка, выра­жали жесткость и абсолютную решимость или скорее свирепость. Живодер, любящий свое дело. Он не нра­вился никому, и он чувствовал это. В противополож­ность ему наш унтершарфюрер Фетт был совершенно безобидным начальником, который время от времени пытался играть в жесткого человека. Тогда он ужасно орал на всю казарму для устрашения остальных отделе­ний.

Служба была суровой и не давала никакого снисхож­дения на нашу (мою) молодость, или была как раз суро­вой по причине нашей молодости.

Распорядок дня с понедельника по пятницу выглядел таким образом:

05.00 — подъем 05.05—05.30 — зарядка

06.30—07.00 — уборка помещений и территории 07.00—12.00— утренняя поверка, затем строевые за­нятия

13.30—17.00 — тактическая и огневая подготовка 17.00—18.00 — чистка оружия и починка обмундирова­ния

19.00—20.00 — занятия (боевая техника и вооружение, гигиена, национал-социалистическое мировоззрение)

21.00—22.00 — уборка помещений (умывальника, туа­лета, помывка пола) 22.00 — прием помещений дежурным унтерфюрером.

Если до этого всё не блестело чистотой и кто-то не успел лечь в койку, начинались ночные занятия, или час «бал-маскарада». Естественно, некоторые предметы в расписании перемещались, иначе мы стали бы чисто «послеобеденными воинами».

На вечерних занятиях мы с большим трудом пыта­лись не заснуть. Когда на занятиях по военной гигиене в десятый раз вели тему «закаливание ног холодной во­дой», «поведение с женщинами за воротами казармы» с рекомендациями использовать во время процесса 14 листков туалетной бумаги, какое-нибудь усталое тело падало с табурета, что сразу же влекло за собой про­бежку по ночному сосновому лесу.

В субботу с 15 часов полагалось свободное время, точно так же, как и все воскресенье, исключая уборку территории и помещений. По воскресеньям и праздни­кам подъем был в 7.00.

Наш кривоносый старшина, однако, всегда находил возможность занять нас полностью и в эти дни. Он про­сто назначал на субботнем заключительном построении в 15.00 проверки оружия, обмундирования, снаряжения и помещений на 7.00 понедельника. Это, естественно, означало, что остаток субботы и все воскресенье мы должны потратить на то, чтобы вычистить тиковое об­мундирование до каждой ниточки, вылизать детали ору­жия до самых потаенных внутренних уголков, отдраить в казарме полы с пемзой и скребком, вымыть окна, чтобы в понедельник к 7.00 встретить любую проверку во все­оружии. Нашего старшину штабсшарфюрера Брёмера мы за милую душу могли бы отправить к черту. Однако он не был Пандриком! Он, очевидно, очень хорошо знал, что чувствуем мы, молодежь, когда у нас остается время для раздумий и хождения без дела. Как только первое наиболее трудное время подготовки миновало и по вы­ходным иногда стало появляться свободное время, но еще нельзя было покидать казарму, я начал страдать от

ужасной ностальгии. Ребенок в моей душе сопротив-

лялся тому, чтобы войти в мир взрослых и быть ему без-

условно выданным. Я мечтал о нашем буковом лесе, в

котором знал каждый уголок, о колодце под вековой ли-

пой, где мы собирались по вечерам, об узких кривых

переулках, любимом городе и его красивых девушках,

на которых я тогда только начинал смотреть другими

глазами. ^

И я первым покинул эту дружескую атмосферу. Пар­ни из моего окружения за редким исключением были детьми рабочих. Роскошь была нам чуждой. Летом мы босиком бегали по горячим камням мостовой, лугам и полям. Мы воровали яблоки из крестьянских садов, что­бы потом насладиться ими в каком-нибудь укромном месте. Ловили руками форель и белорыбицу в Урльбахе и запекали их на угольях, купались в ледяной воде Иббса, короче говоря, мы были завзятыми озорниками.

А теперь? Прощай, детство, и ты ввергнут в мир стро­гой холодной законности.

В те дни мы должны были по почте выслать домой нашу гражданскую одежду. Я делал это с тяжелым серд­цем, как будто надо было расстаться с чем-то старым и любимым. Пуповина, соединявшая меня с гражданской жизнью, была окончательно перерезана.

По вечерам я сидел на подоконнике нашего помеще­ния и смотрел на юг, туда, где думал, что находится моя родина. Каштаны в парке Шиллера, наверное, уже от­цвели. Теперь чудесный аромат распространяется по широкой липовой аллее, где в сумерках встречаются молодые парочки.

Тем временем стемнело. От главных ворот лагеря раздались звуки «Вечерней зари». Медленно и, как мне показалось, тяжело прозвучал троекратный сигнал тру­бы, созывающий солдат в их казармы. Было что-то определяющее в этом сигнале горна, он как будто гово­рил: «Мальчик, оставь мечты! Думай о прошлом с удо­вольствием, но вся жизнь у тебя впереди!»

Что она могла принести, та жизнь, которую я ждал? У меня не было уверенности, и я не мог сразу сказать, почему. Несколько дней назад я написал своей матери: «Если судьбе будет угодно, чтобы я провел свою жизнь не вне стен, как сейчас, а в стенах концентрационного лагеря, то мне не захочется больше жить». Каким же я еще был ребенком, когда писал эти строки! Нам же было строжайше запрещено писать что-нибудь о концлагере. Уже этих строк, попавшихся на глаза почтового контро­ля, было бы достаточно, чтобы я сменил свой мундир на одежду заключенного. У меня постоянно возникал во­прос о смысле моего пребывания здесь, поблизости от концентрационного лагеря. Мое желание было стать солдатом, защищающим Рейх. Для этого я пошел на су­ровую учебу с оружием в руках, а не для того, чтобы охранять арестантов.

Сегодня нам на вечернем построении объявили, что наша рота заступает в караул. Теперь мы стояли перед стендами на первом этаже и учили «табель постам» и «Постовую ведомость», в которых сначала ничего не по­нимали. Моя фамилия была указана напротив «Поста по охране казарм». Остальная рота направлялась на посты по охране концлагеря. Смена караула в 12.00.

На следующее утро — снова занятия по караульной службе. Нам еще раз объяснили обязанности часового. Особенно часовым в концлагере было строго указано соблюдать требования и корректно относиться по отно­шению к заключенным. Снова нам напомнили требова­ние, не приближаться к заключённому ближе, чем на пять шагов, и запрет на разговоры с ними, так как это может отвлечь внимание от охраняемых. Невниматель­ность означала опасность для жизни. Внимание обраща­лось на то, что в лагере находятся много профессио­нальных преступников, которые могут воспользоваться любой возможностью для побега. Каждое отделение ка­раула получило точную задачу: караульные на вышках втроем занимали свои места на караульных башнях. Очередной часовой находился на площадке кругового обзора у пулемета и прожектора. Башен было много. В ночное время часовые патрулировали по внутреннему периметру стены, подходы к которой были отгорожены колючей проволокой. Там же параллельно стене по зем­ле проходила широкая белая полоса. Заключенным было объявлено, что это — «полоса смерти». Если они пере­ходили эту полосу, то по ним открывался огонь. Однако нам объявили, что мы должны открывать огонь только тогда, когда заключенный уже забрался на забор и центр тяжести его тела уже явно сместился наружу, так что при попадании в него тело должно свалиться на внешнюю сторону ограждения. Нас предупредили, что часовой, открывший огонь легкомысленно и поспешно, будет иметь большие трудности при прохождении комиссии по расследованию. На наш вопрос, почему необходимо соблюдать такие правила, а не открывать огонь, когда заключенный уже преодолел забор из колючей проволо­ки, мы получили ответ: «Только тогда, когда заключенный свесился наружу за забор, суд примет решение, что у него были намерения покинуть лагерь!»

Если часовой нервный и не успеет выстрелить, то бу­дет прав только тогда, когда беглец спрячется в лесу. На наше возражение, что при стрельбе поверх стены суще­ствует опасность поразить очередью часовых на сосед­ней вышке, от нас просто потребовали выполнять соот­ветствующие распоряжения. Ага! Всё по-прусски: «Прриказ есть прриказ!!!».

Для охраны заключенных, работающих вне лагеря, часовых выставляли цепью. Она огибала широкой дугой соответствующее место работы и полностью его отго­раживала. Кроме того, создавались конвойные группы для охраны больших и малых рабочих групп, выполняв­ших работы на территории казарм. Поэтому выделялись еще «бегуны», которые охраняли и осматривали каждый въезжающий на территорию лагеря автомобиль и его водителя.