Чтение онлайн

Сегодня, в субботу, я вышел на штрафные занятия. Меня застали за тем, как я, придя из караула, высыпал из своей сухарной сумки великолепные белые грибы, чтобы зажарить их на нашей самодельной плите. К со­жалению, я не смог найти объяснения тому, когда и как грибы оказались внутри моей сухарной сумки, если я не нарушал обязанностей часового.

Мои товарищи занимались службой до 15 часов, а потом, если им удавалось выдержать взгляд зорких глаз дежурного унтерфюрера во время осмотра, они могли выйти в расположенный внизу городок и завязать зна­комства. Особых успехов до сих пор они не имели. Со­всем не так, как в Ораниенбурге, где наши молодые сол­даты могли затеряться на просторах Берлина. Здесь мы служили в изоляции, совершенно отдельно от населе­ния. И хотя мы здесь ходили не в черной парадной фор­ме, а в серой полевой, дистанция между нами и местны­ми жителями была ощутимой.

С неба палило солнце, когда я в полной выкладке и с охлаждавшимся водой пулеметом времен Первой ми­ровой войны представился унтерфюреру, проводивше­му штрафные занятия. Унтершарфюрер Хинце, чемпион ораниенбургского полка по боксу, совершенно не отно­сится к сорту мягких, а, напротив, к тем, у которых ино­гда проявляются некоторые садистские наклонности. Хотя наши унтерфюреры привыкли смотреть на нас, ав­стрийцев, как на слабаков, которых легко «доканать», при каждой возможности они проверяли, как быстро это произойдет. Двухчасовую «гонку с переползаниями» едва ли можно было выдержать без слома собственной воли.

Именно так все и происходило: бегом из лагеря, и в качестве «введения» — «свиной галоп» с постоянными «Ложись!», «Встать! Бегом марш!». Хинце при этом враз­валочку шел в направлении Флоссенбюрга. Не хочет ли он показать меня населению в таком виде? После того как нам неоднократно отказывали в увольнительных, и мы поэтому не контактировали с местным населением, теперь все же представилась возможность познако­миться с местностью и людьми.

Но нет же! Перед городком справа в гору тянулось картофельное поле. Для нашего Хинце это было нечто! Теперь он погнал меня в длинной шинели и надетом противогазе и, Бог мой, с таким легким пулеметом с за­литым водой кожухом вверх по полю.

Вверх приходилось непрерывно бежать, а вниз бе­жать, постоянно выполняя команду «Ложись!». «Фишка» заключалась в том, что когда я бежал вверх, то постоян­но наступал на полу шинели и в буквальном смысле па­дал в дерьмо, а когда бежал вниз, то при падении легкий пулемет бил меня по спине, соскакивал и улетал вперед. При этом, естественно, ранец и корпус противогаза били по затылку. Каждый раз, поднимаясь, я скрытно пытался отсоединить шланг от противогаза, чтобы у меня было больше воздуха. Сделать мне это удалось так, что Хинце ничего не заметил. Но все же воздуха для моих тяжело дышавших легких не хватало. Внезапно при очередной команде «Ложись!» Хинце оказался ря­дом со мной и в два приема снова прикрутил фильтр противогаза. Для опытного мучителя показалось подо­зрительно, что он так долго не может меня «доканать».

Итак, потом все началось снова. Теперь я на корточ­ках скакал в гору, удерживая пулемет двумя руками. В такую жару, на таком подъеме это было довольно му­чительно. Уже через двадцать метров прыжков в гору у меня потемнело в глазах, и я упал на спину. При этом противогаз сполз с лица, так что я мог захватить пару глотков свежего воздуха. Пулемет валялся в грязи, стальной шлем укатился далеко вниз по картофельным грядкам. Когда я восстановил мое прежнее состояние, скачки продолжились, на этот раз под гору. С уставши­ми коленями и икрами, обессилевшими руками было очень тяжело держать равновесие. Через каждые пару метров я падал — на этот раз вперед.

Стремясь втянуть в себя воздух, через запотевшие стекла маски противогаза я увидел группу мужчин и женщин в очень непочтительном виде и на непочтитель­ном расстоянии отунтершарфюрера. Хинце остановил­ся и, очевидно, что-то пренебрежительно им говорил.

У меня перед глазами снова поплыли темные круги с белыми искрами. Я окончательно свалился — «доканали». Хинце сорвал маску противогаза с моего лица. Я думал, что мучение будет продолжаться. Все тело было словно в облаке пара, по распаленному лицу текли ручьи пота, форма превратилась в один сплошной ком глины, а в пулемете едва ли можно было угадать очерта­ния оружия.

Хинце теперь показалось, что штрафных занятий до­статочно, и мы пошли в лагерь. То ли ему действительно показалось, что их достаточно, то ли недружелюбное настроение гражданских поспособствовало прекраще­нию мучений, осталось не ясно. Я также не понял, было ли вызвано недовольство мужчин и женщин видом моих мучений, или тем, что во время них были попорчены картофельные грядки. В любом случае, я и на этот раз выдержал. За чисткой оружия и обмундирования прош­ли остатки субботы и все воскресенье.

Через несколько недель несения караульной службы, перемежавшейся боевой подготовкой, нас в этом лаге­ре сменили. Когда грузовики вывозили нас из него, у его входа на флагштоках развевались два флага — огром­ный флаг с мертвой головой и черный флаг с рунами по­беды. Мне часто приходилось их поднимать по утрам по команде «Флаг поднять!» и спускать вечером по коман­де «Флаг спустить!». Это были наши знамена, которым мы были верны всей силой наших юных сердец. Однако рядом с концлагерем им было не место!

Вопреки ожиданиям, нас повезли не в Ораниенбург. По железной дороге мы отправились на юг. Художник Осень уже слегка раскрасил немецкий ландшафт, про­бегавший перед нашими глазами.

«Где-нибудь снова найдется для нас концлагерь!» — рассудительно промолвил Хёльцль Польдль из Штайер-марка. За всех он сказал то, чего мы опасались в душе.

В Аппенвайере, маленьком участке земли между Рейном и Шварцвальдом, наше путешествие закончи­лось. Само по себе это местечко не представляло ниче­го особенного. Но одного взгляда на географическую карту было достаточно, чтобы сразу же понять, что это — важнейший узел дорог, имеющий стратегическое зна­чение.

В стратегически важных пунктах мы чувствовали себя на своем месте. Сюда же прибыли 5, 7 и 8-я роты. Таким образом, здесь собрался весь батальон. Наша рота раз­местилась в зале большого сельского дома на кучах со­ломы. Помыться не было никакой возможности. Кухон­ную посуду мыли в Рейне, протекавшем в 15 километрах отсюда.

Мы начали, как бешеные, заниматься боевой подго­товкой, отрабатывая действия в наступлении и в оборо­не во всех вариантах. В один из дней мы получили сталь­ные шлемы нового образца серого полевого цвета. В более легких шлемах меньшего размера мы сначала выглядели достаточно забавно. Мы очень привыкли к нашим черным шлемам времен Первой мировой войны, о вскоре мы оценили гораздо более удобные серые .темы.

Новые противогазы, новые шлемы, и вскоре, к счатью, с наших шей сняли галстуки. Через десятки лет высшие инстанции» наконец-то признали, что от этих родов никакой пользы, а только мучение. Куртка серого полевого цвета теперь не застегивалась под горло, а носилась с открытым воротом — большое удобство при участившихся теперь долгих маршах. Теперь у нас снова появились мозоли на всех мыслимых и немыслимых местах тела. Иногда тихие проклятия слышались в до­йне Рейна или в Шварцвальде, но ничего не помогало, 1ы же стали гренадерами и длительные маршевые нагрузки были так же важны, как и умение метко стрелять.