Чтение онлайн

Уже в 1900 году Вена была обременена теми социальными проблемами, которые позже угнетали все большие города XX столетия.

За 40 лет, предшествовавших 1900 году, население Вены выросло не менее, чем на 259 процентов — больше, чем в любом другом городе Европы, кроме Берлина.

Жилья катастрофически не хватало. Бездомные бедняки теснились зимой в обогреваемых комнатах, где они могли поспать, сидя на заполненных до отказа лавках. Другие находили убежище от холода, ветра и дождя в канализационных сооружениях Вены, тянувшихся вдоль дунайского канала и по течению реки, железные решетки которых можно было открыть.

Почти половину населения составляли эмигранты, среди них тысячи и тысячи евреев, которые бежали от погромов в царской России. Большой приток восточных евреев разжигал существовавшие антисемитские предрассудки, и самые правые политики добились внимания, заставляя выслушивать их. Теодор Герцль[497], высокоодаренный редактор фельетонов газеты «Нойе фрайе прессе», ясно видел, как яд ненависти к евреям постепенно растекался по артериям Европы. Вначале он мечтал собрать своих единомышленников и провести огромный обряд крещения на ступенях собора Святого Стефана, но потом он оставил этот план, как неосуществимый. Он снова сконцентрировал свои усилия на идее национальной родины для евреев. Его книга «Еврейское государство» стала зародышем современного Израиля.

Осенью 1906 и потом снова 1908 года по улицам Вены слонялся оборванный молодой человек из Верхней Австрии, которого Академия искусств отвергла, как бездарного. Он спал в приютах для бездомных, ел суп на кухнях и слушал речи демагогов из крайних правых. Он проклял этот город за ту характерную черту, в которой Цвейг видел особенный дух Вены: «Мне был противен расовый конгломерат, который был в столице империи, противно все это смешение народов: чехов, поляков, венгров, русинов, сербов и хорватов и т. д., и среди них вечные возмутители спокойствия — евреи и снова евреи».

Гитлер называл Вену «олицетворением кровосмешения», проклинал Габсбургов, как «космополитов», характеризовал их, как «самую вырождающуюся, виновную династию, которую когда-либо приходилось выносить немецкому народу».

В то время как за границами империи беспрерывно предсказывали крах габсбургского многонационального государства, цивилизованные австрийцы с иронией называли ситуацию «отчаянной, но не серьезной».

Действительно, один иностранец, который присутствовал на заседании парламента, подумал, что он попал в Вавилонскую башню. За один только день можно было послушать страстные речи на дюжине языков, из которых большинство делегатов понимали только один или два.

В определенных случаях парламент позволял увлечь себя актами насилия, как это было в 1897 году, когда Бадени[498] внес «Указ о языке», согласно которому все гражданские служащие в Чехии и Моравии, вплоть до самых простых — почтальонов и дворников — должны были овладеть как чешским, так и немецким языком устно и письменно. Повсюду в империи взрывались национальные чувства. Парламент походил, подчас, на сумасшедший дом, чернильницы летали по воздуху. Выступающие ораторы мешали друг другу и искусственно затягивали заседания до глубокой ночи. Члены парламента били друг друга, опрокидывали столы, дудки свистели, уважаемый профессор римского права из Праги оглушительно дул в пожарный рожок.

Указы, касающиеся языка, были отменены, порядок еще раз установлен. Когда социал-демократы объявили о большом марше 1 мая в поддержку всеобщего избирательного права, у всех порядочных правых консерваторов задрожали колени. Но манифестация прошла без происшествий. Четверть миллиона рабочих промаршировали по бульварам Ринга, они размахивали флагами и транспарантами на дюжине языков, но для того, чтобы сохранить порядок, полицейские не потребовались. Постепенно социал-демократы приобрели влияние в правительстве, а в 1906 году Франц Иосиф поддался настойчивому требованию всеобщего избирательного права.

Большинство граждан во всех концах империи продолжали быть глубоко преданными императору. Франц Иосиф, осторожный, консервативный, медлительный в делах, недоверчиво относящийся ко всему новому, но в то же время справедливый и честный, придерживался старательно избранной линии между горячим и холодным, левым и правым.

Предстояло решать сложные проблемы, особенно в том, что касалось участия национальных меньшинств в жизни государства. Но австрийцы были настроены оптимистично надеясь, что и эти проблемы, в конце концов, будут решены, может быть, особым австрийским методом, который здесь называли: «тянуть ту же волынку».

5. Сумерки богов

В 1910 году, когда Францу Иосифу исполнилось 80 лет, он был для своего народа уже не столько монархом, сколько непременным атрибутом системы. Были живы венцы, которые детьми видели в тот далекий майский день 1849 года, как он въезжал верхом в город, красивый, светловолосый молодой человек в униформе, которая облегала его тело, словно шелк. Они пережили то, как он превратился в серьезного, важного мужчину средних лет, монарха, который пунктуально исполнял каждую из своих обязанностей, лишь изредка громко смеялся, публично не пролил ни одной слезы и не дал каким-нибудь другим образом заметить тяжелые удары, которые ему наносила судьба, как мужчине и как монарху. И теперь, в первые годы XX столетия, они видели в нем образцового старого джентльмена с серебристыми волосами и белыми бакенбардами, грандиозный анахронизм в том времени, к которому он больше не принадлежал. Император стал ближе сердцам австрийцев, когда он стал старше, может быть потому, что его лучшие качества всегда были хорошими качествами пожилого человека: достоинство, самообладание, невозмутимость, антипатия ко всем переменам.

Годами за границей ходили слухи, что австрийский император, в действительности, уже давно умер и в Вене существует что-то вроде актерской школы, которая обучает пожилых мужчин для того, чтобы они перед публикой играли его роль.

Франц Иосиф был, между тем, полон жизни и ни в коем случае не намеревался выпускать власть из рук. Каждое утро, точно в половине четвертого утра, его камердинер будил его со словами: «Я у ног Вашего Величества. Доброе утро».

С помощью своего банщика император купался в переносной деревянной ванне, которую приносили в его комнату. Затем император преклонял колени, чтобы произнести молитву, и потом до завтрака сидел над своими бумагами. Завтрак всегда состоял из кофе, померанских сдобных булочек и ветчины, за исключением дней поста. Он не уделял особенного внимания тому, что он ел. Однажды, за завтраком, он нашел в своей булочке запеченного черного таракана и приказал уволить со службы придворного пекаря. Однако позже, когда он узнал, что человек из-за этого почти разорен, он снова стал пользоваться его услугами.

Его слуга, помогавший ему принимать ванну, также доставлял ему неприятности. Престиж и жалование слуги, который был так близок к особе его высочайшего Величества, были превосходными, только часы работы — каждое утро зимой и летом в три часа утра — были обременительными. Поэтому банщик посчитал, что удобнее просидеть всю ночь в кабачке вблизи Хофбурга и появляться на службе, не ложась в постель. К несчастью вино, которое он пил при этом, чтобы не заснуть, вызывало опьянение и, когда однажды слуга чуть не упал вместе с высочайшей персоной в волшебную ванну, пришлось его уволить.

Франц Иосиф действительно проводил дни с рассвета до сумерек в своем рабочем кабинете за большим письменным столом, покрытым документами. Он педантично содержал его в порядке. За объемистым настольным календарем у него была маленькая щетка и поблизости метелочка из перьев, чтобы постоянно сметать пепел или песок, которым он подсушивал свою подпись, сделанную чернилами.

В маленькой прихожеи возле кабинета на маленькой кирпичном печурке грелась вода для императорского умывальника, а на спиртовке варился кофе для завтрака императора. Кухня Хофбурга находилась так далеко, что обед, чтобы он сохранялся теплым, приносили в двух цинковых баках, наполненных тлеющими углями.