Чтение онлайн

Льюк Деверо проснулся, потянулся и зевнул. Он был в хорошем расположении духа и прекрасно себя чувствовал физически. Наступил третий день его недельных каникул после самого плодотворного периода в его писательской карьере. Он ничуть не беспокоился по поводу своей будущей книги. Сюжет уже отлично выстроился в голове, и, если бы не уговоры Марджи, он давно бы уже начал класть его на бумагу. У него от нетерпения буквально зудели пальцы.

У него вторично случился медовый месяц, и это было здорово. Почти так же хорошо, как и в первый раз.

«Почти»? Почему только «почти»? Он ловко обошел эту мысленную оговорку. Его мозг упорно избегал ее содержательного смысла. Он просто не хотел знать об этом, и все.

Но почему он от этого отказывался? Вопрос уже вставал на уровень выше предыдущего. И как-то смутно волновал и беспокоил.

Льюк чувствовал, что он думает, а этого ему ни в коем случае делать было нельзя. Это могло все испортить. Не потому ли он так много и усиленно работал, чтобы убежать именно от этого?

Но скрыться и убежать от мысли о чем? И снова его рассудок увильнул от ответа.

И вдруг, после того, как рассеялись последние остатки сна, ответ выскочил сам собой, он смог задуматься о нем.

Марсиане.

Проанализировать тот факт, которого он, Льюк, мысленно все время избегал, а именно: все вокруг видят их, а он — нет. А также логически вытекавший отсюда вывод: или он рехнулся (а Льюк был убежден, что это не так), или все вокруг него посходили с ума.

Но как первый, так и второй вариант не имели никакого смысла. И все же какой-то из них имел место. А он с тех пор, как в последний раз видел марсианина пять недель тому назад, возвел внутри себя стену между этой частью своей мысли и всей сознательной деятельностью. Он закопал в песок своего подсознания тот чудовищный парадокс, ясное понимание которого привело бы его к безумию и подтолкнуло бы к тому, чтобы снова увидеть… Он боязливо открыл глаза и огляделся. В кабинете не было ни одного марсианина. И это было вполне естественно, раз они не существуют. В этом он был абсолютно, на все сто, уверен, хотя и не мог точно объяснить, откуда у него эта уверенность.

Не менее убежден он был и в другом — с головой у него все в порядке.

Повернувшись, он взглянул на Марджи. Она спала спокойно, как дитя. Лицо ее светилось невинностью. По подушке рассыпались волосы медового цвета. Соскользнувшая простыня приоткрыла нежно-розовую гладь очаровательной груди, и Льюк, опершись о локоть, склонился, запечатлев на ней поцелуй. Но крайне осторожно, опасаясь разбудить Марджи в столь ранний час. А также чтобы не возбудиться самому, ибо опыт промелькнувших так быстро недель научил его тому, что добиться от Марджи близости при дневном свете было невозможно. Все происходило только ночью при ушах, заложенных этой пакостью, что мешало ему нашептывать ей ласковые слова. Опять эти проклятые марсиане! Но в конечном счете он все же не был юным молодоженом в первые дни медового месяца и в свои тридцать семь лет уже не чувствовал прежней удали по утрам.

Он снова лег, закрыл глаза, заранее зная, что уже не заснет.

Через минуту сон как рукой сняло, и он осторожно встал. Оделся, стараясь не шуметь. Посмотрел на часы — шесть с половиной. Можно и прогуляться по утренней росе.

Вышел на цыпочках, осторожно закрыв за собой дверь. Пользуясь свободой передвижения, он мог теперь бродить, где ему заблагорассудится. Решил совершить утренний променад.

Было уже совсем светло, свежо и прохладно. Даже в августе утра в Южной Калифорнии отнюдь не были теплыми, и Льюка пробирала дрожь под его спортивной курточкой. Но вот-вот проглянет солнышко. Так что оставалось только прибавить ходу, разгоняя кровь.

Он шел вдоль двухметровой стены, окружавшей парк. Где-то глубоко внутри он почувствовал неодолимое желание перелезть через ограду и насладиться полной свободой на лоне природы. Но не дай бог об этом узнает доктор Снайдер. Тогда от него вполне можно ожидать распоряжения лишить Льюка того режима благоприятствования, которым он до сих пор пользовался.

Дойдя до поворота, он заметил, что не один находится в парке. Неподалеку на скамейке сидел низкорослый мужчина с большой черной бородой. В очках с золотой оправой, он был безукоризненно одет: выделялись черные туфли, гармонировавшие со светло-серыми носками. Льюк с любопытством взглянул на него. Человек тоже посмотрел в его сторону, но Льюк чувствовал, что тот вглядывается в какую-то точку над его плечом.

— Прекрасное утро, — произнес Льюк.

Бородач не ответил, по-прежнему глядя куда-то мимо него. Льюк повернулся, но за ним лишь виднелось одиноко стоявшее дерево. На нем не было видно ни птиц, ни их гнезд, ничего, что могло бы привлечь внимание этого человека.

Льюк снова посмотрел на него — тот сидел как истукан. А может, он глухой или…

— Извините, — сказал Льюк.

Ответа не последовало.

И вдруг в нем зародилось страшное подозрение. Льюк подошел к бородачу и поднял руку, сначала осторожно коснулся, а потом довольно сильно провел по плечу. Мужчина слегка вздрогнул, но ни на йоту не изменил ни своей позы, ни выражения лица.

Льюк подумал, а что будет, если спихнуть его на землю? Но вместо этого он сделал несколько движений рукой перед глазами незнакомца. Тот заморгал, снял очки, протер сначала один, потом второй глаз, снова водрузил очки на место и вернулся в прежнее положение.

Льюк удалился. Его била нервная дрожь.

«Бог ты мой, — подумал он. — Этот человек меня не видит, не слышит и, похоже, даже не подозревает о моем существовании. Как и я… В то же время… когда я дотронулся до него, он это почувствовал, только… Может, срабатывает тот же самый механизм психического отторжения, о котором мне говорил доктор Снайдер, когда я однажды спросил его, почему, если марсиане существуют на самом деле, я не вижу их, хотя бы в форме каких-то расплывчатых, темных пятен, пусть даже не в их облике пришельцев?..

Да, тогда он мне это объяснил…

Все точно так же, как у этого человека».

Он уселся на скамейку. В двадцати метрах от него бородач продолжал неподвижно сидеть и пожирать взглядом свое дерево.

«А может, его взгляд устремлен на что-то несуществующее?

Или все же там что-то есть, но только для него, а не для меня?

А не он ли прав, что я для него — пустое место?

Нет же, черт подери! Ведь я — то реальность. В чем, в чем, но по крайней мере в этом я абсолютно уверен. Я думаю — значит, существую. Но откуда мне известно, что он существует? А может, он всего-навсего продукт моего воображения?»

Идиотский солипсизм, характерный для ребенка, открывающего для себя окружающий мир.

Но, когда люди и вы сами начинают видеть вещи по-разному или видеть разное, глядя на один и тот же объект, — над этим стоит задуматься.

Сам по себе случай с бородачом не имел значения. Одним чокнутым меньше или больше. Но для Льюка он послужил своего рода катализатором, который спровоцировал желательную реакцию в его мозгу.

И почему бы открывшейся перед ним дороге не оказаться правильной?

Он вспомнил ту ночь, когда они с Грехэмом надрались до чертиков. Прежде чем свалиться мертвецки пьяным, он увидел тогда марсианина, которому в очень грубой форме бросил: «Слушай, ты, мразь, это я вас придумал!»

Ну и что?

А что, если все это правда? Что, если его мозг, затуманенный алкоголем, нашел ответ на то, что в нормальном состоянии никак не давалось ему?

А если солипсизм — не столь уж идиотская штука?

Что, если окружающий мир, каждая вещь и любой конкретный человек в нем — не что иное, как продукты воображения Льюка Деверо?