Гаяна
Шрифт:
Оторванность от Большой земли чувствовалась еще острее, но после слов Буля многие поняли, что теперь она воспринимается не как тоска по родным местам, а как ужас перед чем-то неизвестным. И никто не поможет им, если что-либо стрясется на этой далекой маленькой земле. Никто!
Пока не говорили этого вслух, но думали все об одном и, пожалуй, одинаково; эта невидимая связь все более крепла, но так бывают связаны и обреченные на гибнущем судне.
2
Дорта преследовали неудача за неудачей: попытки найти антибиотик по-прежнему не давали желаемого результата, а связь с Сардовым давно прервалась. Мрачные предчувствия терзали немца, он стал еще более замкнутым и злым. Все чаще наливал в мензурку неразбавленный спирт и пил, увеличивая дозы, точно пытаясь вознаградить себя за то одиночество, на которое он все настойчивее обрекал себя.
И все же наперекор всему Дорт продолжал упрямо работать. Он напоминал теперь игрока, который чем больше проигрывает, тем больше втягивается в игру.
Два последних удара - один сильнее другого - обрушились сразу.
В короткой записке Стоутмена было всего несколько слов:
«М-р Дорт! Мое предложение теперь не может носить характер делового джентльменского соглашения.
Стоутмен»
Итак, Стоутмен в стороне. Но почему, спросил себя Дорт, почему он отказался от дела, сулившего явный успех? Оттого, что этот проклятый журналист (гром и молния на головы его и дурака Бергоффа!) отыскал остатки космического ковчега и растрезвонил по всему свету? Но ведь и это обстоятельство можно еще обойти, стоит лишь несколько пораскинуть умом… Или… радиограмма все-таки была перехвачена.
Ответ на эти вопросы Дорт нашел в номере «Правды», одновременно пересланной ему Стоутменом. На второй странице Дорт прочел «Сообщение ТАСС».
«Правда» писала:
«… Советские научные учреждения располагают значительными материалами о природе острова Пито-Као и некоторых ее особенностях».
Дальше кратко рассказывалось о записках Сергеева, дневниках Павла Александровича Тверского, научной работе его внучки и преступной роли микробиолога, бывшего нациста Густава Дорта.
«… Дорт готовит серьезную угрозу не только для жителей Океании, но и континентов. Советские органы контрразведки разоблачили шпионов, работавших по специальному заданию с Пито-Као. Материалы следствия изобличают преступные цели Густава Дорта.
Дорт обнаружил на острове и „воскресил“ возбудитель губительной болезни, ранее неизвестной, и решил использовать его в качестве нового бактериологического оружия для массового уничтожения людей.
Советские ученые ныне исследовали эту болезнь, не идущую ни в какое сравнение с уже известными по своей силе и быстроте распространения».
Полностью приведя сообщения капитана теплохода «Армения», «Правда» продолжала:
«Случайно принятая радиограмма, несомненно, свидетельствует о некоторой изолированности Дорта на острове; нельзя считать его сообщниками всех, кто сейчас живет и работает там.
ТАСС уполномочен сообщить, что Советское правительство обратилось ко всем правительствам с предложением безотлагательно организовать международную комиссию для немедленного расследования „делового предприятия“ распоясавшегося международного преступника и полной ликвидации угрозы…»
Дорт лихорадочно пробегал глазами строку за строкой: в Москве знали все! Он заметался в своей лаборатории, как в мышеловке, и все самое мутное, что жило в нем, теперь всколыхнулось. Втайне он готовился к краху, имея на этот случай план жестокой мести.
Час пробил - Дорт принял решение…
3
После исчезновения Паолы Бергофф мучился ревностью: чувство привязанности вновь вернулось к нему. Можно бы воспользоваться здесь и словом «любовь», но люди уверяют, что ревность не должна быть больше самой любви. У Бергоффа же получилось наоборот… Вместе с Курцем он объездил остров и отыскал космический корабль гаянцев, воочию увидев то, что считал уткой «пройдохи-журналиста». Но сейчас даже эта находка не могла отвлечь его от поисков Паолы. Он торопливо осматривал все закоулки корабля, натыкался на различные предметы и яростно отшвыривал их прочь.
– Курц, - в отчаянии вскричал Бергофф, - почему вы молчите?
– Во-первых, патрон, здесь многого не понять… - А во-вторых, черт бы вас побрал?
– Я не изучал женщин, но думаю, что фрау, прилетевшая в этой лодке, мало чем отличалась от наших. Она так же пудрилась и красила губы…
– Что, что вы говорите?
– застонал Бергофф и, осветив своего спутника, увидел в его руках белую сумочку Паолы.
– О непроходимый болван! Это же ее сумочка…
– Значит, мисс недавно была здесь, - заключил Курц.
– Но куда она упорхнула?
Бергофф обследовал каждый квадратный метр вокруг.
– Вот, вот! Ты видишь?
– торжествующе воскликнул он, обнаружив узкие следы на песчаной полоске между камнями.
– Это проходила она, - согласился Курц. Следы, то исчезая на голых скалах, то вновь появляясь на песке, привели к океану…
– Черт!
– нахмурился Бергофф.
– Еще одна загадка?!
– Напротив, сэр, - возразил Курц, - это подтверждает ее побег с Хоутоном.
– Но почему мы не видим рядом его следов?
– Очевидно, он ожидал ее в лодке, сзр.
Бергофф уныло присел на камень и опустил голову. Он долго размышлял, не зная, что предпринять, но, вспомнив о космическом корабле, дал волю гневу.
– Курц!
– повелительным тоном произнес он.
– Я здесь, сэр!
– бодро ответил Курц.
– Этот межзвездный катафалк, что мы с вами осматривали, сегодня же уничтожить!
– Нет ничего легче, сэр.
– Сделайте так, чтобы к ночи от него не осталось ни малейших следов…
– Будет исполнено, сэр.
Домой Бергофф возвратился усталый и разбитый. Секретарь коротко доложил:
– Вас просит к телефону мистер Дорт. Бергофф взял трубку и услышал непривычно лающий и хриплый голос Дорта:
– Будь ты трижды проклят, мерзавец, вместе со своим Хоутоном, которого ты… ты… привез сюда! «Коммерсант»! Через полминуты меня не будет, но ты погибнешь более «приятной» смертью! Я проучу тебя и всех, слышишь, всех! Я говорю тебе, чтобы все знали, что сейчас произойдет не случайность, а свершится моя месть! Я выпускаю своих невидимок на волю…