Гаяна
Шрифт:
– Это правдоподобно, - согласился Рязанов.
– Николай Александрович, - предложила Нина, - давайте проверим «Белую розу» как лечебное средство!
– Много нужно времени для этого, профессор?
– прервал Рязанов.
– Да нет, не очень. Все дело в том, не потеряли ли своей жизненной силы споры и как долго будет расти сама водоросль.
– Где, по-вашему, можно попробовать вырастить «Белую розу»?
– Я считаю, что на Черноморском побережье, скажем в районе Адлера, можно создать благоприятные условия для развития спор… Неплохо бы Нине Константиновне самой съездить туда и начать переговоры с ботаниками.
Тверская приехала в Адлер и поселилась почти у самого моря. А некоторое время спустя на Адлерской экспериментальной ботанической станции была большая радость: споры, находившиеся более полувека в запаянной ампуле, стали развиваться…
Когда появились первые экземпляры водоросли, ботаники заявили, что этот вид встречается в нескольких местах Тихого океана, что «Белая роза» еще мало изучена, хотя у нее давно есть длинное латинское наименование, что, извлеченная из воды, она быстро гибнет. Удивление, вызванное ею у Павла Александровича Тверского, объяснялось тем, что он был врачом, а не ботаником.
Тогда по просьбе Дарсушева Нина уговорила приехать в Адлер профессора Русанова.
Русанов произвел несколько химических анализов водоросли и вызвал из Ростова Дарсушева.
– Милейший Николай Александрович, - сказал он Дарсушеву, - я полагаю, что «Белая роза» - настоящий клад для вас! В ней содержатся такие вещества, что вы в скором времени шутя будете расправляться даже с проказой. Прошу вас, ознакомьтесь с предварительными результатами.
– Я знаю их, - с нарочитой беспечностью ответил Николай Александрович.
– Не понимаю вас.
– Анализ водоросли у меня в кармане!
– В таком случае я не вижу повода вызывать меня из Москвы, отрывать от дела и вообще… Я вышел из юного возраста…
Русанов с раздражением отбросил бумаги и встал. Он был глубоко обижен.
– Вам вредно волноваться, - сказал Дарсушев.
– Ну, знаете ли, это слишком!
– Да вы успокойтесь: никто другой, кроме вас, не производил анализа «Белой розы»…
– Почему же вы утверждаете, что знаете результат?
– Просто предугадал… Вот, прошу прочесть…
Русанов взял из рук Дарсушева листок и прочел.
– Откуда это у вас?
– возбужденно спросил он.
– Вам же известно, что, судя по всему, в «Белой розе» могли или должны были быть вещества, исцеляющие загадочную болезнь с острова Статуй?
– Да, да, говорите!
– взволнованно воскликнул Русанов.
– Я начинаю понимать! Говорите же!!
– С помощью «Сануса» мне удалось оживить возбудитель…
– Уже?!
– … изучить его. «Санус» продиктовал мне также состав исцеляющего препарата, и я…
– Да замолчите же! Предположение оказалось верным: мой анализ схож с вашим! Коллега, поздравляю вас, от души поздравляю… Ваша машина начинает свою жизнь с научных открытий!
Со слезами радости на глазах они хлопали друг друга по плечу, до боли стискивали руки и смеялись на всю лабораторию.
– Я помолодел сегодня на двадцать лет, - едва дыша, произнес Русанов.
– Теперь понятно, почему не все погибли от болезни в районе острова Статуй: «Белая роза» оказалась спасительницей… Но между моим анализом и данными «Сануса» все же имеются некоторые расхождения…
– Это неизбежно, - прервал Дарсушев.
– Ведь в «Белой розе» много и других веществ, необязательных для исцеления болезни, в то время как «Санус» требует лишь самое необходимое. Все же мне хочется тщательно сравнить оба результата: нет ли где ошибки?
– Если так, - сказал Русанов, - то давайте с предельной точностью повторим анализы вдвоем.
2
На итоговый опыт Дарсушев пригласил Нину и Рязанова в свою лабораторию в Ростове-на-Дону.
– Главное уже в наших руках, - сказал он.
– Еще немного - и мы разгадаем тайну Пито-Као… Пройдемте в лабораторию…
Центральное место в новой экспериментальной лаборатории Дарсушева занимал сложный аппарат, точнее, целый автоматический комбинат, представляющий собой просторную камеру из толстых прозрачных плит органического стекла.
К левой стороне камеры примкнуты дополнительные «карманы» для подопытных животных. В прорези правой стенки вставлены «изоляторы» - небольшие плексигласовые ящики, куда попадает материал по окончании опытов. Ящики снабжены герметическими крышками. В верхнюю стенку камеры вмонтированы два микроскопа, из которых один может подсоединяться к киноаппарату. Все устройство рассчитано на опыты с самыми опасными микробами. Для большей безопасности по окончании опыта включается специальный стерилизующий облучатель, убивающий микробы.
Николай Александрович, любивший авиационные сравнения, назвал эту камеру аэродинамической трубой.
– По сути дела, - говорил он, - мы как бы «продуваем» в аппарате микроб или вирус и, получив исчерпывающие данные о нем, отправляем его на кладбище.
Остальным это сравнение понравилось, и опыты стали называть продувкой.
Нина и Рязанов впервые познакомились с новой лабораторией и не скрывали своего восхищения.
– У вас автоматики не меньше, чем в самолете, - заметил Алексей.
– Да, - улыбнулся Дарсушев и указал на стену: - А вот экран рентгеноаппарата, он вынесен отдельно для удобства работы; есть особый стетоскоп с радиоусилителем. Ну что ж, начнем.
– Он повернулся к лаборантке: - Несите кролика.
Взглянув на часы, профессор открыл дверцу, осторожно укрепил ящик с кроликом на ленточном транспортере и наглухо закрыл «аэродинамическую трубу».
– В предстоящем опыте, - сказал Дарсушев Рязанову, - по моим предположениям, мы должны увидеть пока неизвестный нам возбудитель «во всей его красе»…
Тихо застрекотал киноаппарат, в зале погас верхний свет, камера освещалась теперь только боковыми бестеневыми лампами.
Рязанов и Нина смотрели, как тонкая длинная игла с помощью манипулятора, которым управлял Дарсушев, плавно приблизилась к уху кролика, нацелилась и на секунду впилась в одну из розовых ниточек. Зверек вздрогнул. Ритмичные звуки участились, и на экране рентгеноаппарата было видно, как крохотная струйка жидкости толчком вошла в кровеносную систему зверька. Игла неторопливо вернулась на место.