Чтение онлайн

Оглянитесь, всё в ойкумене обитаемой, в этом "страшном мире, по выражению Толстого, изначально построено на бесчисленных и гнусных "цепочках питания", на пожирании друг друга, мириады ежесекундных смертей и не менее болезненных порой рождений делают ноосферу нашей злосчастной, "больной жизнью" планеты сплошным океаном страданий, одним сплошным – за пределами слуха – воплем страдания, и только благое неведение, а вернее – недуманье наше, спасает нас от умопомешательства или предельного цинизма, да ещё редкие мимолётные приступы счастья, либо покоя. Либо успокаивающего вегетарианства, тоже ведь довольно ложного, поскольку и растения имеют, как выяснилось, свою нервную систему и также подвержены страданию ...

Но, как говорится, не будем о грустном. Будем о том, что весёлым тоже не назовёшь, в частности о недобрых выдумках некоторых атеистов, что в истовую веру, в монахи, в отшельничество и пустыни люди шли и посейчас идут от рокового, судьбоносного осознания всей этой гнусности и безысходности жизни как таковой, и человеческой в особенности, но в молитвах, убоясь Бога, смиряя себя, убеждая и признавая всё творенье Божье за великое благо...

Чем был уход великого Льва из Ясной Поляны – не попыткой ли своеобразного "монашества в миру"?

Слишком многое указывает на это – от давно мучительной невозможности совмещать своё барское существование, материальные интересы семьи с проповедуемыми смыслами до Оптиной, Шамордино (как символами), до Северного Кавказа, всегдашнего прибежища разноверов, и даже до заграницы (нелегально!), чтоб уж стать свободным вполне. А взял с собой в дорогу и читал, между прочим, "Братьев Карамазовых", первый том которых с прощанием Зосимы был прочитан им ещё 19 октября, за девять дней до ухода...

Не говорю, конечно же, о каком-то прямом внушении-влиянии, нет, но лишь о самой идее мирского иночества; вообще же, постригаться в монахи на исходе лет и дней – давняя православная традиция. Инок – иной средь обычных, обыкновенных; да и не было ли своего рода "старчеством" его беспрецедентное в русской литературе "стояние", противостояние "обычаю жизни", её гнусной и лживой обыденщине, парадигме по-нынешнему, с неимоверным потоком сюда, в Ясную, страждущих, обиженных, правды взыскующих и просто любопытствующих ходоков со всех концов света? "Старчество" с обратной связью, в отличие от монастырского, ибо и сам он искал в приходящих к нему ответы на свои неутолимые вопросы – и чаще всего, кажется, не находил, практика последователей того, что называют толстовстом, далеко расходилась с тем, как мыслился ему истинным "путь жизни", известно его горькое неприятие "толстовцев". И это всё чаще вызывало в нём гнетущее "сознание тщеты рассуждений", умозрительных построений на зыбком фундаменте человека как такового – как своих, так и тех, кого он цитировал в книге. Реальная жизнь всё выправляла по-своему, и не было ли это неким внутренним кризисом и самого учителя, и учения его, и не от этого ли (в том числе) уходил он, даже убегал инстинктивно в Астапово, в смерть?

Вопросы, согласитесь, не совсем зряшные, вытекающие из самого учения – противоречивого, полного парадоксов и антиномий, насмерть враждующих посылов. Вроде бы всё в нём построено на вере в нравственные силы и возможности человеческой личности, в надежде на её самосовершенствование – и тут же читаешь: "Я не помню ничего о себе до моего рождения и потому думаю, что и после смерти не буду ничего помнить о своей теперешней жизни... Говорят: "То только настоящее бессмертие, при котором удержится моя личность". Да личность моя и есть то, что меня мучает, что мне более всего отвратительно в этом мире, от чего я всею жизнью своей старался избавиться..." Тупик – и логический, и духовный.

Скажете: он хотел избавиться от своей "плохой" личности, дескать, обретя "хорошую"... Но это лишь "продление тупика" всё того же, ибо личность, то есть душа с памятью, у человека одна-разъедная, личность без памяти невозможна, это уже будет "овощ". А "бессмертие" и "личность", если чуть вдуматься – это, по сути, синонимы, оно, бессмертие, и приложимо-то только к личности.

И не в том даже дело, сколько таких тупиков, неразрешимостей в итоговой книге жизни Толстого и любого из нас, в любой написанной и ненаписанной книге. Это самозавязки, гордиевы узлы самого человеческого мышления, которое не в силах охватить, выразить и "согласить" всю великую антиномичность бытия. И Лев Николаевич, сам являясь одной из вершин земного разума и духа, лучше многих других осознавал эту малосильность человеческой мысли, своей тоже, когда писал в дневнике об одной прочитанной книжке, что в ней путаницы больше, дескать, чем у него самого... И опять: "Всё больше и больше сознаю тщету писаний, всяких и особенно своего... – И добавил: – А не сказать (т.е. не писать – П.К.) не могу..." Не мог молчать, как всегда.

Да, это был, по-нынешнему говоря, "системный кризис" его учения, судя по всему, усугубленный тяжелейшим положением в семье и подтолкнувший, наряду со всем прочим, к бегству из неё, в каком-то смысле и от себя тоже, и во что он вылился бы, проживи Лев Николаевич ещё несколько лет, теперь не скажешь.

"Толстовство" как движение, и без того рыхлое, аморфное и никак не оформленное, тут же распалось без него, рассыпалось на истаивающие фрагменты, а революция и вовсе разметала их, лишив последних иллюзий. И само учение, утративши генерирующий и постоянно подпитывающий центр, словно бы распылилось, развеялось более чем суровыми ветрами времени – но, тем самым, стало частью нашей духовной, нравственной атмосферы, войдя в кислородную составляющую её воздуха, которым дышала и всегда будет дышать русская литература, истинно русское творчество вообще, по духу человеколюбия и сострадания определяе- мое, а не по ханжескому и весьма избирательному гуманизму современному.

В заключение хотелось бы сказать ещё об одном, довольно примечательном. Как правило, в литературоведении и критике больше уделяют внимания всё-таки различиям между Толстым и Достоевским, порой чуть ли не соперниками их считая, – различиям художественно-стилистическим, мировоззренческим, вероисповедным, идеологичес- ким наконец. Да, всё это, разумеется, есть, и нужно, к тому же, отметить определённую "ветхозаветность" Толстого с его библейской, языческой одновременно художественной мощью (и с отрицанием, кстати, Божественности Христа) и "новозаветность" Достоевского с его стилистической аскезой и "невопрошающей", по слову Валентина Курбатова, верой. Но вот читаешь главу "Одна душа во всех" толстовской книги, а затем рассказ старца Зосимы о его в молодости встрече с человеком по имени Михаил, убившим любимую женщину, и встречаешь в обоих почти дословно выраженную тоску по чаемому братству людей вопреки ныне царящему "уединению", эгоистическому разъединению их, атомизации пресловутой. "Чтоб переделать мир по-новому, надо, чтобы люди сами психически повернулись на другую дорогу. Раньше, чем не сделаешься в самом деле всякому братом, не наступит братства". Или другая цитата: "Для того, чтобы было легко жить с каждым человеком, думай о том, что тебя соединяет с ним, а не о том, что тебя разъединяет с ним... Чем больше живут люди, тем всё больше и больше понимают они то, что жизнь их только тогда истинная и счастливая, когда они признают своё единство в одном и том же духе, живущем во всех"...

Только, может, по некоторым стилистическим признакам можно понять, кому из них принадлежит то или другое высказывание. И это не что иное, как их единодушие в глубинном понимании главных духовных проблем человека, а с ним и общества, перекличка их духовная, и я убеждён, само собой, что это две разные дороги, ведущие к единой высокой цели, и что "непротивленец" князь Мышкин вполне мог быть написан Львом Толстым, а "Отец Сергий", скажем, Фёдором Достоевским, вариантов таких – очень условных, конечно, – предположений может быть немало. Главная же суть в их высоком служении Истине, как они понимали её и к которой стремились всем своим горячим и великим даром, каким наделил их Бог и русский народ.

ЕСЕНИНСКИЕ ДНИ

"Есенинские дни" в Рязани увенчались грандиозным праздником, который прошёл в воскресенье, 3 октября, в День рождения Сергея Есенина, на территории музея-заповедника в селе Константиново.

Музей поэта в этот день посетили заместитель председателя правительства Рязанской области Татьяна Панфилова, исполняющий обязанности заместителя главы администрации города Андрей Кашаев, председатель правления Союза писателей России Валерий Ганичев. На праздник прибыли также делегации из США, Бразилии, Польши, Болгарии, Словакии.

Празднование Дня рождения Сергея Есенина началось на сельской площади, где развернулась выс- тавка-ярмарка народных промыслов. На небольшой сцене выступали фольклорные коллективы, разноцветные скоморохи веселили гостей и играли с детьми. По периметру площади раскинулись торговые ряды, где мастера народных промыслов и ремёсел представили свои работы.

Продолжился праздник у Дома родителей Есенина. Там состоялся музыкально-поэтический концерт, на котором читали стихи как Сергея Есенина, так и других поэтов, посвящённые ему. А перед домом Лидии Кашиной развернулось театрализован- ное представление "Сердцу снится". Ведущие актеры рязанских театров собрали в единое целое все знаменитые поэмы Есенина, что помогло отразить истинное духовное мировосприятие поэта.