Чтение онлайн

empty-line/>

Написав эти строки, певец "русского ветра" безусловно понимал, что вступает на стезю, которую некогда начал торить великий Александр Блок строками: "Мы дети страшных лет России". Недаром С.Куняев взял именно эти слова в качестве эпиграфа к одному из своих самых сильных стихотворений:

В бору шумит весенний ветр,

Его дыханье всё влажнее...

Мы – тоже дети страшных лет,

И неизвестно, чьи страшнее.

Убеждён, что только терзания за искорёженную судьбу своего народа позволили Куняеву начать задавать не всегда приятные, а чаще – совсем неприятные вопросы представителям народов иных:

Когда-то племя бросило отчизну,

Её пустыни, реки и холмы,

Чтобы о ней веками

править тризну,

О ней глядеть несбыточные сны...

И нас без вас, и вас без нас убудет,

Но, отвергая всех сомнений рать,

Я так скажу: что быть должно –

Да будет!

Вам есть, где жить,

А нам – где умирать...

В этих строчках, вызвавших немало наскоков и со стороны тогдашней партверхушки, и, разумеется, со стороны либералов, не только боль за свою разрушающуюся страну, но и удивительная, не услышанная тогда, взвешенность каждого слова, боязнь несправедливо задеть, обидеть. Чего только стоят слова: "И нас без вас, и вас без нас убудет". Убудет, понимаете? Это вам не "чемодан, вокзал, Израиль", выкрикивавшееся на площадях фанатичными молодчиками.

А разве не об открытости русского мира, не о праве каждого входить в этот мир свидетельствуют следующие куняевские строки:

Даль составил

российский словарь,

Мейерхольд изложил "Ревизора",

Надо было понять эту даль,

Эту тайную силу простора...

Сколько всяких великих идей

Возросло на просторах России,

Сколько всяких великих людей

Объясняли нам, кто мы такие...

А вспомним другие куняевские слова: "Мы настолько великий народ, что расистски-кровного единообразия у нас быть не могло"? Или уже в стихах, где истинному поэту оказаться неискренним вдвойне трудно: "Россия – ты смешанный лес..."

И как апофеоз куневской гражданской позиции: "...Где все мы одинаково равны пред ликом Данта и строфой Гомера".

Чтобы покончить с этой малоприятной, но упорно раздуваемой темой, вспомним строки из нашумевшего стихотворения другого автора, живущего сейчас в Германии полунемца-полуеврея Вадима Ковды, не без оснований считающего себя русским поэтом: "Еврей, прости антисемита – он иногда бывает прав..."

Мы познакомились в декабре 2006 года, когда Станислав Юрьевич вместе с несколькими коллегами приехал на съезд Союза писателей Беларуси, первым секретарем которого я тогда был. По долгу службы мне пришлось встречать на вокзале наиболее важных гостей, и это был едва ли не единственный случай в моей не слишком долгой служебной карьере на этом посту, когда личное устремление совпало с должностными обязанностями.

Из вагона навстречу мне шагнул энергичный коренастый человек с приветливым лицом, но заметно настороженным взглядом глубоко посаженных глаз, один из которых был заметно залит нездоровой краснотой.

– Что это у Куняева с глазом? – спросил я у одного из московских писателей, приехавшего, правда, из-за неких разногласий среди членов московской делегации в другом вагоне.

– Да подрался на даче с каким-то подростком, добро сеял... А кулаки посильнее у противника оказались, – гость недобро осклабился, и мне почему-то расхотелось продолжать с ним разговор.

...У меня долго не шла из головы история с описанной дракой. Всё же поэту было уже за семьдесят, когда он не побоялся схлестнуться с негодяем, посмевшим поднять руку на человека, который старше его на добрых полстолетия. Схватился, совсем как в описываемых им в своих книгах драках с писателем Василием Аксёновым или циркачом Игорем Кио. Но там было перехлестнувшее через край – и пусть даже через правила приличия – стремление во что бы то ни стало доказать коллегам по творческому цеху свою правоту в жизненно важных для него вопросах. Да и по возрасту они были почти ровней, а тут... Невольно подумалось – а кто ещё из столь звучно декларирующих свою вечную преданность неким идеалам пиитов будет в столь почтенном возрасте отстаивать свои убеждения таким образом? Великий математик Пифагор, в молодости – знаменитый кулачный боец, да, вышел драться и даже погиб в этой схватке, когда враги напали на его родной город. Так то в древности... А сколько у нас стихотворцев, которые в недавнем прошлом получали награды за то, что были "трубачами товарища Комсомола", а сегодня поют совсем иные песни, лишь бы оставаться наверху! И снова вспомнились куняевские слова: "Плохие писатели пишут книги только для читателей, они их лепят, как блины, и получается наша модная детективная и прочая литература, которую читают в метро. Это виртуальная реальность. А в настоящей литературе герои растворяются в действительности, как сахар в воде. Разве Гоголь писал "Мёртвые души" для того, чтобы разоблачить крепостничество? Он писал эту книгу, чтобы понять природу человека и понять Россию. И он открыл для себя русского человека в себе самом. Это и есть настоящее творчество..." И в другом месте – о вечно мучающей интеллигенцию проблеме взаимоотношений художника и власти: ""Слово о законе и благодати" митрополита Иллариона, написанное в 1050 году, это уже чистое поучение власти, это властный голос поэта... который поучает и говорит, что нужно делать, как жить, как строить отношения с Богом и с народом... Власть слушала, слушала. При наших дворах эта традиция была развита гораздо сильней, чем в Западной Европе. Там... художник скорее обслуживал власть, там литература имела скорее развлекательную роль... А уж когда оформилась имперская Россия, в 18 веке, традиция взаимодействия этих двух сил – власть и художник – получает полный расцвет. Петр приблизил Феофана Прокоповича, Кантемир был при дворе, все наши одописцы не просто писали оды, а в них содержались поучения монархам: "истину царям с улыбкой говорить"... Великая русская поэзия начала складываться в 10 веке параллельно с укреплением власти. Одно было неразрывно с другим. Укрепление власти вдохновляло художника, намечало перспективу жизни...

В 19 веке император приглашал поэта и говорил с ним часами. Где это вы видели в развитой Европе? Когда Пушкин вышел от Николая Первого, царь сказал: "Я сегодня говорил с умнейшим человеком России". Этого в истории Европы быть не могло... вспомним Тютчева, он имел громадное влияние на власть, несмотря на свой невеликий общественный статус. Его стихи, публицистика, статьи – всё это при дворе читалось и изучалось. Он влиял на Горчакова, он влиял на Александра Второго Освободителя своим глубоким пониманием религиозно-эстетического призвания России. Немалую роль при дворе играл поэт Алексей Константинович Толстой, друг царя. Фёдор Михайлович Достоевский через Победоносцева влиял на ум Александра Второго и Александра Третьего.

А уже в нашем XX веке юношу Есенина приглашают ко двору, чтобы он почитал стихи императрице и её окружению. Разве можно себе представить, чтобы кайзер Вильгельм пригласил какого-нибудь поэта к себе, или Франц Иосиф? Вот такая особая традиция отношений художника и власти – это чисто русский феномен..

А вспомните звонки Сталина Булгакову, Пастернаку... Приглашения в Кремль в тридцатые годы были постоянными... Сталин понимал, что без работы "инженеров человеческих душ" всякая власть бессильна... Посмотрите, что писал Даниил Андреев во Владимирской тюрьме в пятидесятом году, обращаясь к обобщенному образу вождя в русской истории: "Лучше он, чем смерть народа, лучше он. Но темна его природа, лют закон. Жестока его природа, лют закон, Но не он – так смерть народа. Значит – он".

И сейчас история снова задаёт этот вопрос: будем ли мы жить как великая держава или нет. Эти веянья медленно доходят до народного сознания и до власти, но все же их дуновение уже чувствуется..."

Впрочем, это сказано в прозе. В стихах же Куняев с горечью говорит:

История, ты вся – любовь,

И мужество, и святотатство.

Как щедро насыщала кровь

Свободу, равенство и братство!

Под кровом хижин и дворцов

Ты будущую жизнь творила

И собственных своих творцов

В грязи и славе утопила.

Нетрудно догадаться, чего на долю творцов выпало больше – славы или грязи...

Он удивительно похож на собственные стихи – захлебываясь воздухом далеко не всегда ласковой Отчизны, не утомляется видеть её красоту даже в сумраке времён, народ и Родину не щадящих, не утомляется драться за чистоту её просторов, хотя прекрасно осознаёт, чем лично для всё это может отозваться: