Чтение онлайн

С системной точки зрения весьма интересно и то обстоятельство, что указанная матрица, даже с учетом различных вариантов написания той или иной буквы является чрезвычайно избыточной по отношению к реальной азбуке — по крайней мере, в ее рамках возможно существование еще нескольких десятков виртуальных, не соответствующих звукам русского языка "букв". И эти "пустоты", возможно, в "силовом" смысле не менее значимы, чем заполненные той или иной буквой. Более того, устранение некоторых "устаревших" букв — например, "юсов" или "яти",— тоже переформирует эту, пока условную для нас, "силовую" структуру русской азбуки.

Вторым важнейшим проявлением принципа троичности в современной русской азбуке является и закрепленное в ней количество букв — 33. Цифра эта соответствует как числу лет земной жизни Господа нашего Иисуса Христа, так и числу позвонков человеческого скелета, что явилось одной из формальных основ для 33-градусной системы посвящения масонов шотландского ритуала, в практике которых, как известно, широко используется символика "черепа и костей". Не исключено, что реформа русского правописания 1918 года, осуществленная по рекомендациям "комиссии Фортунатова", в неявном или сознательно скрытом виде воплощала именно эту символику. Однако "пути Господни неисповедимы" — в результате наша система письма приобрела четкую структуру из десяти гласных, распределенных на пять пар (а/я, о/ё, у/ю, ы/и, э/е), двадцати согласных и трех "служебных" букв (й, ъ, ь), по происхождению и функциям своим являющихся краткими, редуцированными гласными. То есть на две согласные буквы в современной русской азбуке приходится одна гласная (также проявление принципа троичности), а на десять согласных и гласных (три буквенные троицы плюс еще одна буква) — одна "служебная".

При этом употребимость их сочетаний в русском языке является весьма различной, а некоторые буквенные сочетания вообще не встречаются на письме. Исследования в данном направлении до сих пор остаются в зачаточном состоянии, как правило, не выходя за рамки статистического анализа. Между тем в сочетании с указанной выше методологией "силового профиля" слов они также могут приобрести совершенно иное значение.

Речь идет о перспективе проникновения в, если можно так выразиться, самые тонкие органы "народного духа", или, вернее, "народной души". И здесь аналогия 33 букв современной русской азбуки с 33 позвонками человеческого скелета выглядит уже не просто аналогией, но первой ступенью исследования. Ведь подобно тому, как естественные органы человеческого тела крепятся к костям скелета, центральное место среди которых занимает позвоночный столб, так и гипотетические пока для нас сверхъестественные органы народной души должны "крепиться" к "костям" русского языка, роль которых выполняют звуки и соответствующие буквы.

А на расположение, протяженность, мерность и даже функции этих органов должны указывать те самые буквенные сочетания или их отсутствие, о которых было сказано выше. Наконец, сама последовательность букв в системе русской азбуки, связанная с их собственными, ныне, к прискорбию, "выведенными за штат" именами-названиями ("Аз буки веди где добро есть" и так далее), а вовсе не со звуками, которые они обозначают, также способна указывать и определять собой особенности указанного "скелета".

И подобно тому, как палеонтолог О.Кювье мог по единственной кости ископаемого животного восстановить весь его облик, по сочетаниям букв внутри слов русского языка в принципе возможно установить его сверхъестественный облик, что, разумеется, выходит за рамки интересов академической филологии столь же далеко, сколь далеко создание атомного реактора выходит за рамки аристотелевской физики.

В некотором смысле, это — задача, обратная установлению "силовых профилей" слов русского языка, а потому неизбежно связанная с ним и даже неотде- лимая от него. Отсюда совершенно ясно, что вынесенные в эпиграф данной статьи строки из Откровения Иоанна Богослова должны пониматься не только в метафорическом смысле (слова об этом, "Аз есмь Начало и Конец", также, согласно Откровению, сказаны Иисусом Христом), но и в прямом, алфавитном, "азбучном", если угодно, смысле. При этом нам придется даже признать некую форму присутствия Бога в буквах греческого и других богослужебных языков, языков Священного Писания, включая церковнославянский и — в несколько редуцированном виде — русский, о чем уже говорилось выше.

Помимо главного принципа троичности нашей азбуки, соответствующего как православному, так и славянскому миростроению, в наследии святых Кирилла и Мефодия, каким оно дошло до нас, можно отметить и другие принципиальные характеристики — например, уже упомянутый выше принцип письма слева направо или "посолонь", или "по часовой стрелке" утвердившийся во всей христианской культуре. При этом стоящие выше и левее знаки получаются более "древними", чем стоящие ниже и правее. Иными словами, ход времени на письме соответствует реальному движению солнца по небу и в этом смысле — реальному ходу земного времени. Этот же ход, если принимать на веру постулаты современной астрономии, противонаправлен естественному вращению Земли с запада на восток, против часовой стрелки. В результате внутри полученной системы координат левое четко соотносится с западом и началом текущего времени, а правое — с востоком и "полнотой времен". Процесс письма при этом выступает как своего рода движение во времени с целью достижения "полноты времен", а пишущий вольно или невольно выступает в качестве человека, плывущего по течению, по времени — к вечности. Что, в свою очередь, не противоречит и даже, более того, в полной мере соответствует христианской и — шире — библейской (вспомните Ноев ковчег) символике корабля спасения на волнах временного бытия сего. Соответственно, написание слов как таковых сопровождается особого рода наслаждениями и особого рода опасностями, познание которых, кстати, и отличает писателя от просто грамотного человека.

"ФОРУМ", 2003, № XXVIII-XIX

Юбилейный — вышедший в свою 10-летнюю годовщину — номер международного журнала "Форум" открывается великолепным стихотворением Игоря Ляпина "Такие суверенные". Я до сих пор не могу понять, на чем строится поэтика стихов этого автора — на первый взгляд, они напрочь лишены какой бы то ни было характерной для современной поэзии образности, а вот поди ж ты — берут за душу так, что затмевают собой все самые что ни на есть офигенные метафоры! Казалось бы, уж проще-то и написать невозможно, а читаешь — и строки являются будто не с листа, а из собственной души: "Большой отель, дорожка к озеру, / В шезлонгах нежатся тела. / Не то совет, не то симпозиум — / Сама Европа позвала. // Здесь шведский стол, манеры светские, / Здесь люди важности полны. / А мы — такие все советские, / Хотя и нет такой страны. // Её следы, как запорошены, / Ведут в неведомый туман. / Но журналист с Днепропетровщины, / Смотрю — какой он, к черту, пан!.. // ... // ...В словах и чувствах откровенные, / Своё бессилие кляня, / Сидим такие суверенные, / Что даже больше, чем родня".

Ну, а еще не перестает поражать бесовская пунктуальность в очередной уже раз перепечатанного плана Алена Даллеса, показывающего, что всё произошедшее и продолжающее происходить с Россией — это отнюдь не ошибки наших доморощенных политиков, а скрупулезно осуществляемая программа разрушения нашего Отечества западными спецслужбами. Особенно поражает слепота многих из моих коллег по искусству, смыслом творчества которых стало стопроцентно соответствующее плану Алена Даллеса "изображение и прославление через литературу, театры и кино самых низменных человеческих чувств". Не это ли мы видим сегодня в книгах Баяна Ширянова, Владимира Сорокина и других новомодных авторов?..

"ГРАНИ", 2002, № 202

Ну, наконец-то мне помогли разобраться в довольно-таки запутанных перипетиях судьбы кинорежиссера Андрея Тарковского, а главное — в особенностях его не менее сложного для понимания творчества! И сделала это редакция журнала "Грани", извлекшая из своих архивов и напечатавшая блестящую статью Вадима Нечаева "Человек, который видел ангела", в которой увлеченно и страстно говорится о многих, остающихся до сих пор за рамками отчетливого осмысления, нюансах творческой манеры этого кинохудожника. "Зритель, идя на фильм Тарковского, должен заранее отказаться от привычного восприятия не только кино, но и жизненных событий, — пишет в своей работе Вадим Нечаев, анализируя непривычный для массового кинозрителя стиль режиссера. — И самые, казалось бы, простые вещи: вода, огонь, земля, небо — имеют в фильмах Тарковского особое, мистическое значение..." И далее, в связи с персонажем по имени Писатель из фильма "Сталкер": "Функция писателя — быть в испытаниях и в чувствах на стороне униженных и оскорбленных, критиковать технику и технократов, напоминать о духовных ценностях, о Боге и ангелах, о совести..."

Статья прочитывается безотрывно, практически на одном дыхании, потому что, хотя она и посвящена разбору киноработ одного только Андрея Тарковского, поднятые в ней проблемы понимания нестандартного творчества касаются всех неординарно мыслящих художников.

В этом же номере "Граней" помещена еще одна интересная исследовательская работа — литературоведческая статья Бориса Романова "Распятый в мирозданье", посвященная теме "Даниил Андреев и духовная поэзия". С одной стороны, работа Романова раскрывает суть творчества Даниила Андреева как "последовательное противостояние всей советской мифологии", в противовес атеистической идеологии которой он "последовательно и страстно сакрализировал мир", а с другой — она показывает неотрывность поэзии этого автора "от самых глубинных основ нашей словесности", говорит, что "его литературная родословная не представима вне традиции русской духовной поэзии..."

Пожалуй, это самые захватывающие материалы данного номера "Граней",— в публикующемся здесь же дневнике Беллы Ахмадулиной "Нечаяние" уже чувствуется некоторое манерничанье, хотя он и посвящен такой любопытной стороне жизни поэтессы, как ее отношения с глубинной Россией и незамутнённым русским языком. "Я всегда была слухлива к народным говорам и реченьям: калужским и тульским, разным по две стороны Оки",— пишет она, иллюстрируя свою "слухливость" примерами живой русской речи, которой ее в течение нескольких лет потчевала вологодская хозяйка "тетя Дюня", у которой она, соскучившись по русскому северу, снимала часть дома.