Чтение онлайн

Всё сказанное мною — отнюдь не обвинение Льва Николаевича, но лишь попытка разобраться в мучительных наших вопросах к самим себе. И мы должны, конечно же, воспринять это как урок нам и для нас — им, Львом Толстым, со страданием пропущенный через себя и почти сформулированный, как вакцину для нас, испытанную им прежде всего на себе. Урок, прибавивший нам, надеюсь, зоркости и выверенности в планах, трезвого приятия реалий.

Да, зло сейчас, как кажется, окончательно расковано, как никогда в истории нестеснительно, идеологически вооружено до зубов — с установкой на всеобъемлющую и всеподавляющую ложь и варваризацию, с претензией на тотальную зачистку всего нравственного, духовного. Да, "совсем сумасшедшие управляют всем" — не то что в бытность Толстого, и уже очень далеко "продвинуты" мы в тупик. Культурой — и той руководят нравственные уроды, не говоря уже о ТВ и масс-медиа… Но высшая точка этого зла, еще далеко не пройденная, будет одновременно и началом конца его (пусть относительного), саморазрушенья, самопожирания — диалектику еще никто не отменял. Ее может отменить только Армагеддон — но это уже дело Божье.

А наше дело… "Эти люди — робкие — не могут понять, что лед трещит и рушится под ногами — это само доказывает, что человек идет; и что одно средство не провалиться — это идти не останавливаясь, — писал Лев Николаевич Герцену в марте 1861 года. — …Ежели мыльный пузырь истории лопнул для вас и для меня, то это тоже доказательство, что мы уже надуваем новый пузырь, который еще сами не видим. Нам, людям практическим, нельзя жить без этого".

И почему бы нам, в самом деле, не стать людьми практическими, перестать тешить и сбивать с панталыку себя — не толстовской, нет — своею собственной нехлюдовщиной?

Держись, полковник, за тобой страна,

дух боевой, мы верим, не остужен.

Еще твоя не кончена война,

и нам еще ты будешь очень нужен.

Мы все — приговоренные, как ты,

как ты — сданы и преданы своими.

И мстят тебе картавые скоты,

мы никогда не уживемся с ними.

Через тебя хотят сломить и нас.

Позорно обнажилась подлость власти.

Ты воевал по-русски за Кавказ,

темня глаза ублюдкам рыжей масти.

Ты этой подлой власти — приговор.

Ей не отнять народную награду.

И что бы там ни вякал прокурор, —

душа народа различает правду.

Мы оказались в замкнутом кругу.

Нам всем грозят тюремною стеною.

Ты страстно бил из пушки по врагу,

но главный враг был за твоей спиною.

Держись, полковник, русские — с тобой.

Мы перетерпим времена лихие.

Мы скопим силы на победный бой.

Не сдашься ты — и выстоит Россия.

сентябрь 2004 года

Тебе, которую я на свободу выменял,

не отдал ни небу, ни солнцу, ни морю

и обрёл я Бога в твоём кратком имени,

и его устами денно, нощно вторю,

посвящаю эти грехоподобные строки,

которым равна лишь душа моя,

твоя душа и душа Бога.

Этому свидетели мои поводыри волки,

потому что их там, у белых скал, на удивление много.

Охотившихся на лис.

Их след лишь известен сороке.

Не лучше ль сыграть осторожный вист,

чем мизер без двух на студенческой койке.

Ничего!

Что заложил чёрту и продал в рабство душу,

сочиняя бесславные эти вирши

и что сил нет сопротивляться,

душе своей позволяя пиршество!

Ночами. Когда ты, предаваясь сну своему,

улыбкой одариваешь ночные музы,

я лью воду слов и бодрствую,

как мне кажется, с каждым днём впустую.

Роковую ошибку, знать, сделал Бог,

всучив мне в руки судьбину такую.

Если ты по полю одна днём идёшь,

я с твоего тела пылинку сдую.

Вторил ветер словам моим.

Эхо летело на крыльях птиц небесных.

Двое мы на земле стоим.

Лишь земле, как она нам, лишь мы интересны.

Другим мы чужды — всему миру вплоть.

Их интересы на уровне "Матрицы".

Их цель и жажда — нажива, плоть.

Приятно им, когда хрустят ассигнации.

Иже с ними те, кто хотел

отнять тебя, вырвать сердце с кровью

и нас с тобой оторвать от тел,

склеенных навеки моей любовью.

Сок засыхает у стволов берёз,

свёртывается от чахлого соприкосновения с воздухом,

которым дышали, с которых из гнёзд

птенец возле нас с трелью вспархивал.

Надеясь на лучшее. Как мы с тобой.

Считая, что мир весь вокруг чуть доверчивее,

а он сам замкнулся как дуб корой,

заскорузлый, как дух мертвечины.

Дым сгустился, затмил дым солнце. Черно как в аду.

В впалых щеках чёрные капельки густого пота.

Люди опускаются, как ил, ко дну