Чтение онлайн

Разговор с Бедакиным был короток и почти безнадежен.

– Не могу, дорогой, – категорически сказал он Кудыковскому, – язык мой, сам его создал и чужим ломать не позволю. Как думаю, так и пишу.

– Может быть, вы по-русски думать будете, – уныло предложил Кудыковский, – раз уж на русском языке роман пишете?

– Типичный великодержавный шовинизм, – сухо остановил его Бедакин. – Так нельзя. Меня по всему Союзу читают.

– У вас вот сказано, что ваш Игнатий задрюкал по меже. Почти непонятно неподготовленному читателю; может, это на четвереньках человек ползет, а может, на флейте играет. Нельзя ли другое слово?

– Можно. Запишите: «курлонил».

– А это что такое, собственно?

– То же, что фудыркнул. Живой, напоенный образом глагол.

– Жаль, что напоенный. Не поили бы их лучше, эти глаголы, – вздохнул Кудыковский. – И вот еще героиня у вас пурашится. Это что-нибудь физическое или внутреннее? В голове у нее симарунит, а сама она пурашится. Некоторые не поймут.

– Вставьте так, – миролюбиво предложил Бедакин: – «Зоя хапурилась, как душатая». Ясно теперь?

– Уже яснеет, – горько пожевал губами Кудыковский. – Может, разрешите кое-какие слова самому перевести с вашего на общепонятный? Сами понимаете: читательская масса. Не все подготовлены к восприятию самобытных образов. Отсталость. След проклятого прошлого.

– Переводите, – строго согласился Бедакин, – но с соблюдением стиля.

– Да уж не без этого, – обрадовался Кудыковский. – Я даже со словарчиком. На базе точной науки, так сказать. Будьте спокойны, Зиновий Гаврилович.

Поздно вечером Кудыковский вернулся к себе на дачу вдвоем. Впереди шел он, а сзади мальчишка, который нес с вокзала охапку толковых словарей русского языка. Не снимая кепки и на ходу закусывая холодной бараниной, схваченной на террасе, Кудыковский сел за рукопись романа.

– Так, так, – радостно шептал он через полчаса, роясь в рукописи и словарях, – дрюкать… На «Д». «Драпать… Дробить… Дрюкать… Дрюкать… – скакать на левой ноге. Костромское выражение». Так. Теперь на «К». «Карагачить… Кабкать… Калпить… Карагачить… Ловить рыбу руками. Из архангельских сказок». Так… Посмотрим теперь, что героиня делает… В ушах пляпали будрыки… «Пляпать – сверлить стену»… «Будрыка, множ. будрыки – донское название молодых медведей…» Ну-с, теперь дальше…

Через два месяца Зиновию Бедакину принесли корректуру третьей части его нового романа-трилогии «Угодья и половодья». Сверху была пришпилена записочка Кудыковского: «Что мог – исправил. Работал по словарям. Если что не так – извините. К.».

Бедакин начал читать прямо с третьей главы. Карандаш медленно падал у него из рук.

«Игнатий, – прочел Бедакин, – прыгал на одной ноге по меже и ловил рыбу. Небогатые жаворонки запрягали лошадей и били сапогами простоквашу. Свистели колеса, вбивали гвозди суки. Вдали было весело».

Еще более странные строки, родившиеся при помощи толковых словарей и его языка, мелькнули перед Бедакиным в следующей главе.

«Зоя рыла землю. В голове у нее шел снег и молодой медведь сверлил стену. В ушах танцевали холодные бани. Еще минута – и она бы пошла дождем».

Бедакин растерянно оглянулся, убедился, что в комнате никого нет, и быстро зачеркнул обе фразы.

«Игнатий шел по меже, – торопливо вписывал он, – и вокруг него пели жаворонки. Вдали пахло сеном…» Здесь так сделаем: «Зоя страдала. В ушах у нее шумело, и перед глазами плыли круги…» Пойдем дальше…

«Иван Петрович малапурил…» Не стоит… «Иван Петрович курил» – это будет лучше… «Даль стырчевела…» Не надо. «Даль синела». Так будет красивее…

Еще через два месяца роман «Угодья и половодья» появился в печати.

– Не понимаю тебя, – сказала жена Кудыковскому, прочтя роман, – хороший роман. Что ты злился? И очень простой, понятный язык. Что ты от него хочешь?

– Теперь решительно ничего, – хитро ухмыльнулся Кудыковский. – Прекрасный писатель! Кстати, Вера, вели выкинуть эти словари, которые я купил. Кажется, мне они больше не понадобятся,

Аркадий БУХОВ, 1935 г.

Я за словом в карман никогда не лез. Вот, помню, намазали мне половину булки маслом и вишнёвым вареньем сверху полили. Выбежал я во двор и скорее, чтобы сладкое по пальцам не растекалось, начал есть. А тут Танька из второго подъезда:

– Дай попробовать маненько!

– Бе-бе-бе, фиг тебе!

– Ах ты, жадина-говядина!

И все ребята во дворе подхватили:

– Жадина-говядина, жадина-говядина!

Другой бы заревел от обиды, а я им сразу в ответ:

– Танька-жиртрест, всё подряд чужое ест!

А то ещё классе в пятом было. Попросила меня Ленка Перфильева её портфель до дома донести. А наши все следом из школы выскочили, дразнить начали. Танька среди них первая:

– Жених и невеста, тили-тили тесто!

Перфильева так отпадно покраснела и убежала, а я за словом в карман не полез, ленкиным портфелем в Таньку запустил и прокричал:

– Толстая корова ходит в мехах, сто лет без жениха!

Здорово, в общем, припечатал: Таньку до самого выпускного «чернобуркой» за тот её воротник и дразнили.

Да что ты! Если повспоминать - я столько смешного за жизнь начубучил, многим мало не показалось!

Вот, например, вчера меня замминистра вызвал. То есть вызвал-то он на сегодня, а позвонил вчера. И давай орать:

– Бездельники! Где проект водоотвода, ещё в мае должен был быть! А к нам, недоноски, завтра сам приедет, как я перед ним отчитаюсь?!

Я выслушал и говорю в трубку:

– Чем как идиот орать, лучше меньше воровать! Бе-бе-бе!

Он булькнул, хрюкнул и прошипел:

– Ну, завтра в десять.

И вот я собираюсь. Танька мне на спине костюм щёткой чистит, а я в зеркало вижу: у неё слезинки на глазах.

– Не плачь, - говорю, - Тань. Я сейчас и самому, если он чего такое себе позволит, знаешь как отвечу! Я уже и рифму придумал!

– Да уж знаю… А жить-то на что будем?

– Ничего, как-нибудь! У нас вон варенье мамино с того года осталось, я тебе булку намажу.

– Без масла?

– Конечно, сегодня с работы выгонят – на что масло-то покупать… Зато похудеешь, никто жиртрестом дразнить не будет. А то внуки вон совсем разболтались: забегут в комнату и прямо из дверей языки показывают: «Бе-бе-бе!».

Евгений ОБУХОВ