Чтение онлайн

В воздухе гул самолетов. Собираюсь к отъезду.

Вчера я плакала, Маир настоятельно требовал моего отъезда в Алагир. Теперь уже поздно. Первые орешки с самолетов в 4 часа 50 мин, 5.10 уже три налёта. Недалеко разорвалась бомба. В 6.00 после полуторачасового отдыха, опять летят германские самолеты. Стреляет зенитная артиллерия совсем близко.

24.06.41 5 часов 45 минут мимо нас вели пленных человек 60 красноармейцев. Среди них впереди шел высокий черный, мне показалось, что Маир. Я, как сумасшедшая, вскочила с постели и выбежала в огород. Через заборную щель жадно впилась глазами в проходивших… но «чёрного» я не видела. Соседи сказали, что Маира там не было. Непрерывно жужжат германские самолеты, раздается приглушенная стрельба, иногда вздрагивают окна. Это относительно спокойная обстановка.

Я совсем потеряла ориентацию во времени, сегодня, вероятно, 25.06.

22.06 в 8 часов за мной пришла соседка Кира, побежали на работу. Над нашими головами летят германские самолеты, мелькают облачка от выстрелов нашей зенитной артиллерии. Не могу писать - трясутся стены … Самолетов еще не видно.

Мы бежали через парк, душа уходила в пятки. Мы, как аисты, на несколько минут прятали головы под раскидистые деревья и опять бежали дальше. На улицах ходили красноармейские патрули. Вот мы и в амбулатории. Внизу наскоро организован перевязочный пункт. Из врачей Липник с женой, Эпштейн – молодой. Главврач организовала это и убежала домой. До меня уже были тяжело раненые, с которыми орудовала Ш.

Внизу было много народа, поэтому я пошла наверх и сказала, что постараюсь заснуть, чтобы иметь силы для работы. Я поднялась в свой кабинет, легла на кушетку. Зенитная стрельба мне не давала покоя. Я тоже начала работать. Призвала наверх двух трясущихся санитарок, которым указывала, что следует убрать и куда еще можно налить воды. Пришла наша главврач. Она была бледна, нервно курила папиросу. Её четверо детей были отправлены в госпиталь и где-то застряли по дороге. В госпитале их не было. Тот район бомбили, и мать туда не пропустили. От нее я узнала, что первым эвакуировался горздрав, руководства никакого нет. I, II больницы, кожно-вен., туб. больница по телефону не отвечают. Я добилась связи только с III, которая находится у Неманcкого моста. Вдруг раздался страшный гул самолета, совсем над нами. Угрожающий звук быстрого снижения. Кто-то истерически кричал «тушите свет», все метались по темному вестибюлю. Я вбежала в регистратуру, ища выключатель. Я приближалась к окну. Успела дойти только до стола. Электрическая лампочка закачалась и погасла сама. Какая-то сила подхватила меня и понесла в обратном направлении. Я вылетела в открытую дверь и упала на лежащую на полу толпу медперсонала. Кругом было темно и ничего не видно от пыли. Обвалился потолок, все стекла были выбиты. И так мы лишились электричества… это был первый толчок. Зажигательная бомба упала на Советской улице недалеко от амбулатории. Землетрясение улеглось. К нам принесли тяжелораненых. Один с окровавленным лицом, перекошенным на сторону, – в бессознательном состоянии. Доктор Липник заявил: «Этого надо в больницу, нам с ним нечего делать». Руки и ноги у него тряслись, и он говорил, что ему плохо с сердцем. У меня очень болел живот, и я поминутно бегала наверх. Я видела, как теряются врачи, и поэтому держала себя в руках. Я подошла к больному и осмотрела его голову. Липнику стало неудобно, и он сказал: «У больного вывихнута челюсть». «Не вывихнута, а сломана», - ответила я, попрося его отойти от света, падающего из окна на лестницу. С помощью санитарки я перевязала больного, положила на бок, чтобы у него не было затёков в дыхательное горло. На кричащих легких больных я не обращала внимания, ими занимался доктор Эп. Девушки сандружины принесли раненую в голову женщину, перевязка ей уже была сделана. Смотрю на Л., а он её развязывает, спрашиваю: «Зачем?»

Он отвечает: «Больная требует!»

Так мы далеко не уйдем, если больные будут командовать нами. Я махнула на него рукой и подошла к мужчине, лежащем на носилках с раненой рукой. Он отвечал мне нехотя и тихо, жалуясь на боли в ногах. «Бесолова, что Вы будете с ним возиться, когда его надо в больницу!» - за это заявление я хотела выгнать его в шею, этого паршивого труса. Я разрезала больному брюки по шву и увидела открытый перелом голени. Нужны шины – шин нет. Они спрятаны где-то у завхоза. Безобразие. «Введите больному морфий», у раненого шоковое состояние. «Ему надо ввести камфору, посмотрите, какой у него пульс!» - кричал мне Л. В промежутке между прибытием раненых я отдаю распоряжения: принести все кушетки сверху; оборудовать второй перевязочный стол; заготовить шины, посторонним удалиться из амб. Л-ка отпустила домой с тем, что он вернется к 15 ч. Осталась я. Эп. и Лейот, которая была способна только регистрировать р-ных. У нас скопилось 4 тяжелобольных. Куда их деть, куда направить, где транспорт? Звоню в штаб ПВО города. Отвечают: «Несите в III больницу на носилках».

«С ума не сходите, пришлите машину во II амб. в распоряжение главврача”. Звоню вторично: “Куда девать легкораненых, оставшихся без крова?» «Оставляйте у себя!» Звоню в III больницу: «Готовьтесь к приему тяжелораненых». Приехала грузовая машина. Носить раненых некому. Было несколько мужчин евреев. Один мне заявил, что он своего брата поднесет, а других не будет. «Паршивец! – кричала я ему.
– Как ты смеешь так рассуждать? Бери носилки или я тебя выгоню из амбулатории!» С большим трудом удалось погрузить раненых. С ними я послала санитарку Олещук. Они поехали через содрогающийся город. Шофер наблюдал сцену погрузки и обеспокоенно спросил: «Кто будет снимать больных с машины?» Какие все трусы, негодяи. Сейчас они меня боятся. Поэтому и слушаются. «Оставшихся больных перевести в соседнюю комнату!» – даю я распоряжение. Одна еврейская мамаша и папаша не желают переносить своего ребенка: «Она останется здесь!» «В таком случае вон из амбулатории!» Нехотя перешли они в другую комнату. Одну сестру тошнило, другая заявила, что она уже работает больше восьми часов. Как я их всех презираю, мне хочется их всех выгнать, остаться одной. Пришла д-р Михайлова. Опять приближается гул страшного бомбардировщика. Он сейчас с бреющего полета спустит бомбу. «Где?» «На чью голову?» Стены содрогаются, у меня начинает болеть поясница. «Как бы не разродиться?» Я ничего не ела, спала только 2 часа, т.к. в эту ночь легла после часа ночи. Уходя, М. сказал: «Везут боевые снаряды». Как целовал он меня, уходя: «Миличка, ты должна беречь себя и нашего сына».

Вдруг опять стены задрожали, я села на каменный пол, опять повалилась штукатурка, задрожал весь пол, покривились железные ставни окон. В подворотне стало темно. Было впечатление, что мы объяты дымом. «Так работать невозможно, надо уйти», - говорили все кругом. Рядом, через два дома, до основания разрушилась гостиница. «Сейчас поступят тяжелораненые, засыпанные – как уйти?» Самолеты не дают нам высунуть головы из подворотни. Я уже 5 раз снимала халат и надевала вновь. Наконец доктор М. уговорила бежать к ней в подвал. Мы бежали изо всех сил. «Как бы не родить!»

Мы в полуподвальной квартире. Какое блаженство! Я улеглась на диван. Усталость побеждала, по телу пробегала судорога. Диван стоял между окном и стеклянной дверью. Я рассчитала, осколки стекол будут лететь параллельно двум стенкам дивана. Я лежала в прямоугольнике, куда стёкла не должны были попасть. Уже 22 часа. Я несколько раз порывалась встать и пойти домой, но страх, нервная и физическая усталость не давали мне собрать силу воли, чтобы выйти на улицу. Напротив из дома выехала груженая машина. Какой- то майор вывозил свою семью. Работники пожарной охраны со своими женами выезжали на пожарной машине. Может быть, встать и влезть на грузовую машину? Уехать, бросить всё? Я больше не могла вынести стрельбы. Надо идти на Первомайскую, где жила, там живут все военные, Маир придет за мной, если он в Гродно. Нет сил, нет энергии. В животе сын устраивает бомбардировку. Весь живот содрогается, даже платье шевелится. Нет сил бежать, я тогда потеряю и Маира, и сына, и свою жизнь. Началась канонада, страшный грохот содрогал землю. Уже темно. По улицам едут машины. Одновременно с канонадой слышна ружейная стрельба. Люди бегут из города с узлами, детьми. Вдруг стены запрыгали вокруг меня, раздался звон и вся стеклянная дверь рассыпалась на мелкие кусочки и полетела вглубь комнаты. На меня не попало ни одного стекла. Я ждала, что вот- вот стена полетит вслед за дверью, но она осталась на месте. Я схватила свой портфель и подушку и выбежала в соседнюю комнату, где улеглась на полу. В погребе, где сидело 15 человек, поднялась паника. Часть сидящих ушла в более глубокий погреб. На полу я пролежала до 5 утра. Всё стихло. В городе не было ни Красной Армии, ни немцев. Начался грабеж пекарней.

Итак, после непрерывной бомбардировки в течение 24 часов наши сдали город. Это чудовищно, но факт!

Так началось утро 23 июня 41 года. Этот день прошел в грабеже. Ломали уцелевшие витрины, тащили всё, вырывая друг у друга. Я пошла посмотреть на немцев. Всего я увидела 4-х откормленных, хорошо одетых немцев. Дошла я до амбулатории. Там лежал обескровленный раненый с холодными руками и ногами. Он умирал от малокровия, и я была беспомощна ему помочь. Нет крови, нет сыворотки, нет ничего. Есть мои беспомощные голые руки!

Я вернулась домой до прихода немцев в город. В комнатах на полу валялись стекла и штукатурка. У двери стояло два чемодана, упакованных Маиром, на столе записка. Слезы душили меня, я не могла больше держать себя в руках. Маир вчера приходил 5 раз домой, посылал за мной в амб. И вечером уехал один. Итак, у меня нет мужа, но есть надежда еще когда- нибудь его увидеть. Но эта надежда уменьшается с каждой партией самолетов, пролетающих в направлении нашего отступающего войска.

Вчера два раза был налет советских бомбардировщиков. Немцы стреляют метко. Снаряды разрывались совсем рядом с самолетами. Появился истребитель, который сбил один самолет. Он упал горящим недалеко от нас. Раньше мы боялись немецких самолетов, а теперь советских. Какое испытываешь блаженство, когда нет в воздухе самолетов. Круглые сутки вчера (24-го) в воздухе над городом парили немецкие самолеты-истребители, охраняя город. Это жужжание назойливой «мухи», от которой не отмахнешься. Нервы настолько напряжены, что каждый хлопок дверью заставляет вздрагивать: не бомба ли?

27/VI, 19 час. Сейчас относительно спокойно. Ночь почти не спали. За Неманом окружено около 2-х дивизий. Лес горит. Они могут выйти только к Неману, где немцы встречают их ураганным огнем.

Днем я сходила к д-ру Михайловой. В городе очень мало народа ходит. Всюду стоят немецкие машины. Они расположены по всему городу, нет их концентрации в одном месте. Всюду стоят указатели куда ехать, где полевой госпиталь и т.д. Висит приказ о сдаче оружия. Вся армия посажена на машины. Они меняются. Одни отдыхают, другие воюют. На питание наших красноармейцев они и смотреть не хотят. Всюду порядок, спокойствие и уверенность в победе. Наши отступают пешком, еле волоча ноги, голодные. Без отдыха. Немцы беспощадно поливают их пулеметным огнем и бомбами. Наших самолетов не видно. Ко мне пришла одна комсомолка, преданный советский человек, которая рассказала, как наши отступали и немцы их расстреливали. Она со слезами говорила: «Наша армия победить не может. Я вижу, какой контраст между ними. Бойцы расстреливают своих командиров».

Опять видела пленных довольных красноармейцев. Среди пленных командиров не встречается. Маира больше я не увижу. Пешком не сумеет уйти от немцев, в плен не сдастся. Как бы они ни отступали, его части будут передовыми по отношению к немцам. Да, прав был Маир, когда говорил, что вся первая партия, которая находится в Гродно, погибнет в первую очередь. Радио негде слушать. Мы совсем отрезаны от мира. Я не сомневаюсь, что Гитлер через Гесса заключил соглашение с Англией. Немцы говорят, что Л-д занят в первый день войны, бомбардированы Москва, Киев, Одесса, Ровно, Рига. Заняты Белосток, Вильно. Сегодня распространили слух, что немцы находятся от Москвы в 80 км.