Чтение онлайн

— Да я ведь эту историю от молодого лётчика после войны узнал. Он тогда с меня слово взял никому не рассказывать и о нём не писать. Была у него тому своя серьезная причина... Но после смерти Сталина я не удержался и рассказал всё Шолохову, тогда я у него литературным секретарём работал. Слово, как видите, не сдержал, но Михаил Александрович отличную повесть сделал. Сомневаюсь, правда, что Соколов — его настоящая фамилия... Где сейчас тот летчик, жив ли, чем занимается, не знаю.

С соседом своим я потом встречался всё реже и реже, у него свои дела, у меня — служба. Фамилию его встречаю иногда в журналах — рассказы, очерки. История с «Судьбой человека» с годами стала как-то и забываться... Тут и случилась вторая встреча...

Ещё много лет назад сложились у меня добрые дружеские отношения с замечательным человеком, пилотом Константином Петровичем Сапелкиным. Именно так зовут его в жизни, он и поныне здравствует. С его разрешения — валяй, говорит, нынче всё можно — я ничего не меняю ни в его имени, ни в биографии. Заслуженный летчик СССР, участник Великой Отечественной войны, кавалер многих боевых и трудовых орденов, умница и эдакий «воздушный гусар» даже в свои 75 лет.

Ночью 31 декабря 1941 года он был сбит в районе озера Каспля на Смоленщине, горящий самолет рухнул в лес. Немцы разыскивали самолёт, но партизаны нашли первыми. Подлечился он у них, перешел линию фронта и вернулся в полк. Пролетал лейтенант Сапелкин всю войну до самой Победы. Как похожи были тогда судьбы многих людей: фронт, плен, побег, партизаны, снова фронт. И еще раны, контузии, смерть товарищей. А у лётчиков вообще, как говорят, без вариантов: вернулся с боевого задания или... Если очевидцев гибели не было, может, и жив, может, вернется — бывали такие случаи, правда, не часто.

После войны еще многие годы летал Константин Петрович Сапелкин командиром корабля в правительственном отряде. Он и рассказал мне вот такую историю:

— Пригласил Никиту Сергеевича Хрущёва американский президент Эйзенхауэр в Америку. Было принято решение лететь в Штаты на новой, только построенной машине Ту-114. Огромный был корабль, на шасси стоял высоко, как журавль. Помнишь, тогда газеты писали, что в аэропорту Вашингтона трап подходящий никак не могли найти? Ни один до дверей нашего лайнера не доставал! Хрущёв с собой пригласил Михаила Александровича Шолохова. Оба собрались смотреть Америку вместе с жёнами. Никита Сергеевич их почему-то, жён-то, все поддевал: урядники, мол. Но меня это не касается — их дело. Те, кажется, были сёстрами, Мария и Нина Петровны.

Часа через полтора-два после взлёта, дай, думаю, посмотрю, как дела в салоне. Вижу, дамы между собой беседуют, а Шолохов, слышу, убеждает Хрущёва, что та история из «Судьбы человека» списана с жизни, придуманы только детали. И человек такой был и сейчас, наверное, жив, даже фамилию его он поставил настоящую — Соколов. Только был он не шофёр, а лётчик. Хрущёв никак не хотел в это верить, хотя и хвалил, молодец, говорит, здорово придумал. «Судьба человека» только что вышла на экраны...

Сын у Хрущёва был летчиком, в войну в плен к немцам попал, судили его, кажется, в конце войны — за какие-то недобрые дела во время плена — и расстреляли. Сталин в помиловании сына Хрущёву отказал. У Сталина сын тоже был в плену, но не сломался... Тогда всё это было покрыто тайной. Это я позже узнал. Вот Хрущёв и допытывался у Шолохова, что да как всё было.

Слушал я старого лётчика и отметил про себя: выходит, и вправду был такой человек, нужно бы поискать, если он ещё жив...

Вот так и появился в той обойме второй патрон.

Я терпеливо ждал — вдруг да сведёт судьба наши пути-дороги с Соколовым? Встреча должна была состояться, она просто не могла не состояться...

Прошло ещё лет десять-двенадцать. На книжных полках появлялись всё новые и новые мемуары, воспоминания... Генералы, маршалы, фронты, операции... Где уж пробиться на эти страницы простому солдату, там и лейтенантов было негусто. Один из немногих, друг мой армейский Женя Хохлов — под Сталинградом был командиром танка Т-34, лейтенантом. Но ведь вспомнил же о нём в своих «Воспоминаниях и размышлениях» сам Георгий Константинович Жуков!..

Удача — дама капризная, родная сестрица судьбы. Смилостивилась она, и вот я держу в руках «лейтенантские» мемуары «Летит стальная эскадрилья». Значит, комэск писал. Читаю и диву даюсь: это же он, Соколов! Как я не знал, как не догадался! Почему эта самая главная встреча раньше не состоялась? Мы же много раз виделись, общались по службе. Герой Советского Союза, заместитель Главкома ВВС, генерал-полковник авиации, заслуженный военный лётчик, кандидат исторических наук, фронтовик! Скромный, доброй славянской души человек, Григорий Устинович Дольников...

Милый Григорий Устинович, что же вы так долго молчали?

А ты что, правда, не знал? Тогда давай приезжай ко мне домой, я ведь уже в отставку вышел. Всё по порядку и расскажу, теперь у меня времени больше стало...

— Все лётчики твёрдо помнят три вещи: первый полёт, последний полёт и первого своего инструктора. Воевавшие помнят ещё первый и последний боевые вылеты, помнят невернувшихся товарищей поименно, а возраст их несложно запомнить: либо 21, либо 22...

В моей судьбе нет ничего особенного, обыкновенная фронтовая судьба, как у всех, кто прошел войну...

День Победы я встретил в кабине истребителя. Накануне, 8 мая, наш 100-й гвардейский перелетел на немецкий аэродром Гроссенхайм. С утра мы съездили в Берлин, сфотографировались на фоне Бранденбургских ворот, расписались на рейхстаге. Радостно было — живы! И едва только 9 мая, на рассвете, узнали, что акт о капитуляции подписан, как вдруг приказ нашего комдива Александра Ивановича Покрышкина: прикрыть с воздуха танковые колонны, двигающиеся на Прагу. Я шёл ведущим восьмерки истребителей. Было какое-то непривычное чувство: война закончилась, а вылет — боевой. И пронеслось вдруг в уме — эх, жаль будет, ежели убьют. Очень бы хотелось мирной жизнью пожить. Как она сложится, никто и представить не мог, вся юность на фронте прошла.

Сбили мы «раму», корректировавшую огонь немецких батарей по нашим танкам, и вернулись на базу все. С того самого вечера и началась моя эта самая мирная жизнь. В свои двадцать с небольшим мы уже приучились не особо заглядывать в будущее, но прошлое помнили хорошо...

Малая моя родина — затерявшаяся в белорусских лесах деревушка Сахаровка. Жизнь в ней была, правда, совсем не сахар. В большой бедности жили. Была у меня с детства мечта, смешная правда — стать киномехаником. Модная тогда была в деревнях профессия — кино крутить. Но когда мне стукнуло тринадцать, разбилась моя мечта — умерли отец, сестра, и ушёл я в город на заработки. Поступил в ФЗО при паровозном депо. Вот там и подхватил вдруг «вирус» другой мечты — о небе. Всю жизнь «страдаю» от этой болезни.

Что творилось тогда! Самолёты, рекордные перелёты, аэроклубы — голова шла кругом. Да тут еще к нам в общежитие два пилота настоящие заглянули. Сапоги хромовые, блестят, пилотки со звёздочками, на рукавах крылья с пропеллером. Этот удар мы с ребятами ещё как-то перенесли, но вот кожаные регланы нас совсем доконали. Я тогда твёрдо решил: все силы приложу, но стану лётчиком. Ребята стали пугать меня, мол, худой, маленький, в аэроклубе медицинская комиссия — не люди, а звери: бросают в глубокую яму, вытаскивают и пульс щупают. Надо, решил, потренироваться падать в ямы, а покуда начал фотографии лётчиков, героев Испании и Халхин-Гола, из журнала вырезать...

Исполнилось мне шестнадцать, закончил я ФЗО, стал бригадиром в цехе, а в летчики хочется — сил нет! Отправился в аэроклуб. Прошёл комиссию. Зачислили. Начал заниматься и вдруг узнаю, что летчиком-инструктором у меня будет... девушка, чуть старше, чем я. Такого издевательства над своею мечтой я не вынес и забросил учебу. Живу, хорошо зарабатываю, уже мастер, стахановец — дался мне этот аэроклуб! Вон маршал Ворошилов тоже слесарем был — и ничего.

И вдруг судьба — судьба «не вдруг» не случается — приходит ко мне в цех мой инструктор, та девушка, Анна Чекунова, и приносит курсантскую лётную форму. На следующий день я вернулся в аэроклуб.