Чтение онлайн

Если внимательно присмотреться к широким вроде бы жестам Бендера, то отсюда последует неожиданный для многих вывод: мелкий жулик очень властолюбив, он страсть как обожает рабскую покорность и поклонение себе. Да, странно вроде бы для хохмача-афериста, но это именно так.

Вот несчастный Воробьянинов. До революции он был предводителем дворянства своего уезда. Современному читателю приходится пояснить, что выборная должность эта (в уезде ли, в губернии) была почётной, и только: обычно на неё избирались родовитые лица дворянского сословия, к тому же не бедные — звание требовало немалых расходов. И вот Воробьянинов — подручный одесского жулика. В музее мебели, обнаружив стулья, Бендер кричит бывшему предводителю: «Молитесь на меня!», — а вскоре повторяет это приказание ещё три (!) раза подряд.

После неудачи на мебельном аукционе он свирепо избивает этого пожилого уже человека, причём Воробьянинову приходится терпеть, он даже «стоял, сложив руки по швам». Рукоприкладствует Бендер неоднократно: вот он «восторженно (!) пнул Воробьянинова ногой в ляжку», а вот «ударил Воробьянинова медной ладонью по шее». Неудивительно, что бедняга постоянно унижается перед своим повелителем: «угодливо спросил» он, «робко спросил» и т.п. И вот соавторы не без удовлетворения подмечают развитие отношений между своими героями: «Ипполит Матвеевич постепенно становился подхалимом. Когда он смотрел на Остапа, глаза его приобретали голубой жандармский оттенок». «Жандармский» — это от преданности служения, надо полагать.

Бендер терпит около себя этого надломленного жизнью человека только потому, что обожает помыкать людьми. В конце погони за стульями, в преддверии близкого успеха, в подпитом состоянии он издевается над зависимым от него Воробьяниновым: «Знаете, Киса, я, кажется, ничего вам не дам… Это баловство. А возьму я вас в секретари. А? Сорок рублей в месяц. Харчи мои, четыре выходных дня… А? Спецодежда там, чаевые, соцстрах… А?» Три пренебрежительно-барских «А?» — это очень характеристично. Бендер действительно предлагает бывшему дворянину прекрасные условия, но зачем матерому гешефтмахеру такой неловкий слуга, зачем ему вообще «секретарь»? Да потому, что сокровенная мечта всякого обнаглевшего выскочки — «чтоб служили у него на посылках» люди самого высокого звания (пусть в прошлом!). Унижая их, они испытывают наслаждение, ради которого никаких денег беречь не станут.

Перебрал тут человечек, которого авторы почтительно именуют «великим комбинатором» и даже «командором». Униженный раб взбунтовался и ночью исподтишка пытался зарезать мучителя.

Гораздо проще, но по тому же порядку строятся отношения Бендера с Балагановым. С первой же их беседы Бендер слушал Балаганова, «небрежно глядя перед собой», а потом с деловитостью барышника заявил: «Даром питать я вас не намерен». Рыжий простофиля «хотел было пошутить, но, подняв глаза на Остапа, сразу осёкся», более того — «почувствовал вдруг неожиданное желание вытянуть руки по швам». Ничего себе «товарищество»!

Старого жулика и бродягу Паниковского Бендер сразу же берёт в том же качестве: «Встаньте на колени». Ужасно нравится поклонение «потомку янычар»! Вот другому жулику, Берлаге, он командует «голосом Николая I»: «На колени!» Тут уже глаза «командора» «сверкали грозным (!) весельем», не шутка. Бендер ужасно любит стращать людей, стоящих ниже его. Вот неудачник Востриков: увидел его, и «великий испуг поразил сердце отца Фёдора». Когда Паниковский вздумал возражать, Бендер ударил его «каучуковым кулаком» так, что старик заплакал. Неудивительно, что он, как и Воробьянинов, «льстиво заглядывал в глаза» своему хозяину. Также не постеснялся Бендер ударить и другого старика — бывшего камергера Митрича: за какое-то лыко в строку тот «молча ткнул его в грудь».

Зато Остап Бендер очень мил и покладист с людьми, которых он по-своему уважает. Ильф и Петров подробно описали группу столичных писателей и журналистов, которые в 1930 году ездили в комфортабельном поезде на открытие Турксиба. Сцены эти тем более интересны, что соавторы невольно создали самопародию. Получилось так, что темноватый гешефтмахер Бендер оказался… ну, совершенно таким же, как и тогдашняя литературная элита!

Любимец авторов «горячий» журналист Лавуазьян восторженно объявляет «сыну турецкоподданного»: «Вы — профессионал пера!» И неудивительно, что обитатели литературного поезда собирались по вечерам не у кого-нибудь, а именно у Остапа Бендера, и профессиональный вымогатель не только чувствовал себя легко и свободно, но и вёл с гостями беседы на равных.

Свой рассказ о судьбе Вечного жида в Гражданскую войну он запродал корреспонденту американской сионистской газеты (был такой в весёлом поезде) за большую по тем временам сумму сорок долларов. Более того: Бендер подарил (уже за двадцать пять советских рублей) одному столичному журналисту состряпанный им самоучитель по написанию парадных статей. Как видно, самозваный корреспондент «Черноморской правды» ни в чём не уступал своим «коллегам», даже поучал иных! Хорошенькую же оценку выдали Ильф и Петров своим собратьям по перу!

Через весь «Золотой телёнок» проходит образ города Рио-де-Жанейро, весьма мало известный тогда в России. … «Я хочу уехать… очень далеко, в Рио-де-Жанейро…Я с детства хочу в Рио-де-Жанейро… Рио-де-Жанейро — хрустальная мечта моего детства».

Мечта эта — исключительно для себя. Когда простофиля Балаганов заикнулся, что «тоже хочет в белых штанах», Бендер «строго» (строго!) указал, чтобы тот не смел прикасаться к его мечте «своими грязными лапами». Профану с шутовской кличкой Балаганов, которому пришпилено имя великого русского поэта, нет места на земле обетованной. Впрочем, став миллионером, «строгий» Бендер подобрел, он уже примеривается захватить с собой в Рио-де-Жанейро Балаганова… «в качестве обезьяны». Примечательная подробность, если перевести шифрованный язык на обычный: на землю обетованную Балаганову возможен доступ только в качестве животного.

Сама же страна, где приходится томиться Бендеру, вызывает у него одни лишь огорчения. Его постоянные вздохи проходят через весь роман: «Нет, это не Рио-де-Жанейро…». Порой эти вздохи переходят в трагический стон: «Я хочу отсюда уехать. А у нас… боже, боже! В какой холодной стране мы живём!» Очень характерен тут эпитет «холодная» и связка-противопоставление — тёплое море, белые штаны… И вот размечтавшись как-то перед своей прислугой, Бендер нарисовал картину искомого рая: «Пальмы, девушки, голубые экспрессы, синее море, белый пароход, и, главное, слава и власть, которую дают деньги».

Присмотримся, сердцевина этого рая есть всё же «слава и власть», а не что-нибудь другое. О «славе», о которой мечтал Бендер, в дилогии нет никакого намёка, очевидно, то дело далёкого будущего. Зато «власть» — о, об этом в изобилии: «руки по швам», льстивые взгляды, подобострастие, коленопреклонение, требование «молиться» на него, а в иных случаях — «медная ладонь» или «каучуковый кулак». По воле авторов не удалось герою добраться до своего рая, а если бы вдруг? Как поступал бы он с людьми (разумеется, не близкими ему), получи он «славу и власть», и не важно где. В Рио, Черноморске-Одессе или Москве? Как он обращался бы с теми, кто от него зависел?..

Страна, из которой мечтает вырваться Бендер, тоже довольно подробно показана в романах Ильфа и Петрова. Прямых оценок они избегали, но если собрать все многочисленные намёки и иносказания, то картина окажется довольно полной и развёрнутой. Уже в начале первого романа появляется рассказ, как в неком уездном русском городе был поставлен бюстик (так и сказано: «бюстик») поэту Жуковскому. Приводится точная дата открытия памятника, высеченные на нём слова: «Поэзия есть Бог в святых местах земли», а затем сообщается анекдот, как сзади «бюстика» каждую ночь появлялось некое «краткое ругательство»… Так происходило уже несколько десятилетий, но ни царская полиция, ни советская милиция, говорится в романе, не смогли ничего с этим поделать. Дикость и хамство обитателей русского уездного города приобретают прямо-таки мистический смысл: память чистейшего поэта глумливо оскорбляется (вот тебе и «святые места земли»!), но никто не в силах усмирить эту тёмную стихию – ни царь, ни Советы…