Чтение онлайн

Внутренние контуры фигур Бога Отца и Духа Святаго слагают очертания Чаши, в центре которой — Сын Божий, Агнец Божий. Внешние очертания вторят окружности Чаши, вместившей Троицу.

Нижний край стола-жертвенника и сходящиеся под углом линии оснований престолов образуют тот же рисунок.

Возникает всеобъемлющий образ единства — Чаша в Чаше, “...да будут едино, как мы едино”/Ин.17.22/.

Здесь звучит и заветная мысль Сергия Радонежского, поставившего в глухом лесу на холме Маковец храм Святыя Троицы, — во имя спасения Руси, против “ненавистной раздельности мира”.

Здесь и голос сердца иконописца Андрея Рублева, его любовь и нежность к светло-пресветлой земле русской, к ниве спелой, колосу литому, васильку синеглазому. Пленительная речь родных долин и холмов, озер и дубрав преображена, вознесена искусством в непреложность глагола литургического канона “Троицы”.

“...да будут все едино; как ты, Отче, во Мне, и Я в Тебе, так и они да будут в Нас едино”. /Ин.17.21/

Говорю об этом в воспоминание об Андрее Поздееве по праву.

Потому что сегодня ось планеты накренена до предельной черты, и линия, тоньше детского волоса, отделяет время наших дней от вечности.

И потому что Андрей Поздеев дышал грозовым ветром века, и жил, как и должно художнику, “любя, горя, томясь, изнемогая”, отзываясь на каждый зов боли. “Сердце милующее”, по слову Исаака Сирина, получил от рождения, как дар. Умел сострадать всему живому, слышать боль поваленного дерева, раненой птицы. Был из тех избранных, кто “трости надломанной не переломит”. Умел внимать голосу родника и песне глухаря на рассвете, и — музыке небесных сфер, мерцанью звезд, движению планет. Знал слезы умиления пред чудом утренней зари и цветущего луга. Знал горькие слезы над гробом погибшего товарища. И принял, как откровение, однажды вспыхнувшую в сердце истину, отверзающую глубины сознания, — мир един. Вселенная — едина. Все сущее таит отблеск божественной любви. Все сущее — творение Творца. И потому жизнь — священна в каждом дыхании своем. И незримая цепь Бытия соединяет, казалось бы, несоизмеримые величины — капли росы на траве и созвездия далеких Галактик, простодушный цветок на лесной поляне и радугу в небе, свет горящей свечи и где-то спасенную жизнь. Все и вся неразрывно соединены, ибо существует непреложный закон целостности, и если рвется одно звено, ток пронизывает Вселенную. Сказано в древней книге: “Перо, выпавшее из крыла птицы, производит гром в отдаленных мирах”.

И не спрашивай, почему содрогается земля, ломится в муке, и гигантские расселины поглощают города, и обрушиваются ураганные вихри, сметая кварталы и жизни. Бушующая в мире стихия зла порождает — неотвратимо — ужас земных катастроф.

И на холстах Андрея Поздеева возникают отнюдь не случайные метаморфозы. Здесь смыкаются правда небес и правда земли, реальность и фантастическая греза. Букет белоснежных цветов полевых в глиняном кувшине предстает во всем великолепии святящегося звездного небосвода, иль туманности Млечного пути. И в то же время где-то, в непостижимых далях, рождающиеся новые звездные системы загораются на холстах живописца, обретая причудливые очертания таежных соцветий иль сказочных персонажей — драконов, медведей, скрывая свою подлинную суть под условным наименованием “декоративных композиций”.

Мир — един. И зло, царящее в нем, не подлежит суду данного места и часа. Это очевидно для Андрея Поздеева. На холсте художника стая птиц, подсеченная залпом со всех сторон нацеленных черных стволов, крестами распахнутых крыл перечеркивает багровое небо. Содержание холста “Охота на птиц” обретает особое измерение, сцена возникает, как прообраз всемирной катастрофы, космической гибели беззащитной жизни под огнем разящих орудий. Палаческий расстрел — нравственная трагедия, порождающая смерть.

Мир — един. И образ Голгофы, столь глубоко и многозначно претворенный в полотнах последних лет жизни художника, исполнен сегодня для нас особого всеобъемлющего смысла, и значения.

Золотой свет Распятия над зеленоватым шаром планеты, над темно-лиловой бездной Космоса — это и образ спасения, победы сына Человеческого над извечным злом — черный круг внизу, у края земли. И неумолчный, скорбный, погребальный бой колокола. И глас незатихающей крестной муки все распинаемой Любви — злодейством века сего, сынами века сего. Это и Слава Вседержителя — торжество вселенного песнопения. И плач по невинно убиенным ныне и присно. И молитва художника — над землею свеча горящая — по тебе, сестра наша Сербия, страданьем вознесенная, на пропятие преданная. По тебе, наша Россия, Русь наша, Родина светлая, на Голгофе стоящая.

“Если основания земли колеблются, что делает правый сердцем?” — апостольский вопрос из первого века подобен отвесу, непреложному закону нравственного выбора на все времена.

Художник Андрей Поздеев смог ответить достойно. В мастерской один на один с туго натянутым холстом он творил мир, следуя высокому идеалу гармонии и красоты. Растил свой сад. Вел свою битву — во имя правды и добра, во имя искусства. В его власти было вернуть словам изначальный смысл. Что значит гармония? Не так ли греки времен Гомера именовали скрепы, соединяющие днище кораблей. И он был вправе воссоединять здесь, на холсте, впечатления и чувства, атомы и начала расколотого, разъятого, разорванного мира — в новом имени, в новом сплаве, в целостном, одухотворенном пластическом образе. Гармония, целостность, единство — ключевые, сущностные понятия его системы, имеющие характер причины. Каждый холст мастера — своего рода Птолемеева система, замкнутая, завершенная, целостная, где нет вторичных величин и любая деталь значима и соподчинена общему замыслу, общему строю, живописному единству, музыкальному ритмическому ладу.

В этом понимании — целостность была осознанным противостоянием хаосу, распаду, разобщенности и в чем-то подобна религиозному отношению к свидетельству, подвижническому неколебимому сомнением утверждению истины.

Ему было дано с дерзновением и глубочайшим смирением припасть к “Троице” Андрея Рублева, постичь, на доступных ступенях, ее боговдохновенную мысль, таинственную простоту, и в чем-то воспоследовать светлому гению Руси, сотворить свою литургическую Славу.

Картина “Чаша” написана в 1989 году.

В центре Мироздания, в центре истории человечества художник видит образ воплощенной святой Любви. Чашу искупительной жертвы. Чашу, где Logos, божественное Слово, претворено в кровь и плоть Евхаристии. Чашу причастия. Чашу Благословения.

И он воплотил эту мысль с энергией и свободой, идущих от полноты новой духовной жизни, в формах непреходящих вечных символом.

Он вникал в смысл и ритм, и лад трех осиянных ликов, трех равновеликих нимбов над головами Ангелов “Троицы” Андрея Рублева. “О, Трисолнечне Вседетелю! Словом неизследимыя премудрости Твоея вся строиши” — поется в Акафисте Пресвятей и животворящей Троице.

Он видел: стол-жертвенник вторит формам чаши, стоящей перед Сыном Божиим.

Он видел, рисунок чаши повторен трижды, звучит нарастая, crescendo, подобно мелодии, с каждым тактом, с каждой новой пластической формой, углубляя, раздвигая духовное пространство. Единая линия контура охватывает остроугольное белое поле жертвенника и золотистую плоскость стола, и завершающий такт — графически четкое изображение чаши цвета первой травы — в сдвинутых под углом основаниях престолов.

Он видел: от земли, нежно-изумрудного тона, до небес, до золотого свечения горнего — простирается абрис жертвенной Чаши. Так восходит ликующий гимн херувимского песнопения.

Он видел: плоскость стола-жертвенника под чашей — золотисто-белого цвета, ослепительного солнца. Видел: основания престолов у нижнего края рамы образуют два треугольных завершения, слагают тем самым отчетливо читаемый рисунок фрагмента восьмигранной системы.

А чуть ниже, на одной вертикали, в одном духовном пространстве, под Агнцем и Чашей, изображен геометрический знак, символический, тайный ключ, указующий направление мысли: от подобного возникает подобное, деталь — часть целого. И все — едино. Главенствующая идея, всеохватный смысл воплощения в краткой формуле чертежа, скрытой и явной одновременно.