Чтение онлайн

Но тут еще понять надо: такая температура в основном только на "Востоке" бывает. А там — почти три с половиной тысячи высота. Даже когда "тепло", минус пятьдесят — дольше пятнадцати минут на воздухе не проведешь: дышать невозможно. Вдыхаешь носом, а воздух не поступает, не хватает. Разреженность в Антарктиде куда выше, чем тебе в обычных горах. Так вот, температура, помноженная на высоту и скорость ветра, — это то, что никто и ничто выдержать не может. Кроме человека.

Д. Т. Так что же за люди работают в Антарктиде? Какой запредельной силой она осваивалась? Зачем и кто едет туда?

Н. И. Те, кто говорят, будто за длинным рублем туда стремились, — врут. Денег можно было заработать и в Союзе, особенно в те времена: в 50-е -70-е. Я тебе так скажу: все, кого я знал в Антарктиде, были немножко чокнутые. В хорошем смысле.

Д. Т. Фанатики? Романтики?

Н. И. Скорее, испытатели собственных душ. Сейчас я оглядываюсь назад — страшно. Антарктида — это действительно место для настоящих мужчин. Проверка: сдюжишь ты или нет. Никакими деньгами туда заманить нельзя, особенно того, кто там хотя бы раз побывал. Только энтузиазм. И еще, конечно, гордость за себя и страну: быть первопроходцами и представлять страну Советов. Поставить красный флаг на "полюсе холода" или "недоступности", на новых берегах. Открывать новую станцию там, где до тебя никто из людей не бывал. Слушать гимн каждое утро ровно в семь часов. Первыми сделать новое открытие: географическое, геологическое, биологическое, радиологическое, военное...

Д. Т. Этим, конечно, список специальностей в Антарктиде не исчерпывался?

Н. И. Ну что ты! Наверное, любую специальность назови, по которой приходится вкалывать, и такой человек обязательно там был. Летчики, водители, механики, радисты, метеорологи, врачи, инженеры-строители, альпинисты. А сколько было ученых! Исследования шли за исследованием. Климат, сейсмография, геомагнетизм, биология — там же даже во льдах находили организмы, а что уж говорить о тюленях, пингвинах, альбатросах, рыбе. Им тоже хватало загадок. То обнаружат тюленей за сто километров от берега, в соленом озере. То червей во льдах, которые сами себя жрут. Гляциологов очень много было — те, что изучают лед. Легче сказать, кого там не было. А еще были астрономы, химики, медики, что исследовали нашу живучесть. С этими вообще хохма вечная: жалели нас больше себя. В пору было их самих исследовать, как они это выдерживали?

А все вместе мы были, как десант на новой планете, — наш, советский десант. Такого найти нигде нельзя больше. Разве на Северах такое было? Охотники да геологи — больше никого. А там — чувствовалось, что работали не зря. Ради народа. Когда приходила экспедиция с Большой Земли — это ж какой праздник был! Не забыли! Все это придавало сил, конечно.

Но главное — в Антарктиду посылались лучшие. Просто так туда не попадали. Сначала смотрели по прежней работе. Потом проходили тесты, в том числе и на психику: каково тебе втроем-вдесятером девять месяцев в одних стенах прожить?

Д. Т. И вы тоже проходили? Как вы попали в Антарктиду?

Н. И. Конечно, проходил. Хотя мне-то полегче было. Таких, как мы (не ученых то есть), брали уже проверенных. Я ведь до первой своей экспедиции пять лет после училища отлетал Арктику и Крайний Север. На Таймыре отработал, на Хатанге, на море Лаптевых до Тикси. Там тоже были свои полярные станции. Видишь ли, отец в 45-м погиб, когда мне было десять лет, так что на войне подвигов совершить не пришлось. Поэтому подался в авиацию, а по распределению попросился на Север. Повидал там ого-го! И разбивался, и горел, и тонуть приходилось. Выжил — и в Антарктиду! Пригласили меня, я согласился тут же, и почти сразу — в Ленинград, на "Обь", три месяца качки и новая жизнь.

Так вот, каждый, кто работал на Антарктиде, сначала через такое сито жизненное прошел. Правильно говорили, и сейчас говорят: "Антарктида ошибок не прощает". Поэтому надо было быть лучшими. И мы были действительно лучшими, у нас учились. Наша "Молодежная" станция сколько лет считалась всеми на континенте столицей Антарктиды! Я помню, как летал на иностранные станции. Что ты! Со слезами встречали: русские! Это значит: медикаменты, оборудование, движки какие-нибудь, питание. И помощь — безвозмездно все. Особенно, если это были страны, как мы говорили, "третьего мира": Аргентина, Австралия, Чили. Американцы или французы — те, конечно, держались в сторонке.

Д. Т. Враждовали?

Н. И. Не было такого! Ведь по Договору 1959 года Антарктида не только объявлялась ничейной землей, но и провозглашалась общность научных работ, геологических исследований. Можно было почти без разрешения навещать чужие станции: даже земля, на которой станция расположена, никому не принадлежит. Только дома и техника. Теоретически можно было в десяти метрах от иностранной станции свою разбить. Часто так и происходило, особенно на Антарктическом полуострове, где станция на станции сидит. Там потеплее, поближе к Земле. Разумеется, кто-то что-то прятал, под видом научных исследований добывали уголек, золотишко, слюду, никель — не помногу, правда. Военные исследования шли: прослушивали подлодки, засекали чужие ядерные взрывы, еще кое-что. Но это — святое дело, у всех было такое. Все это было очень странно: национальный престиж и свои интересы рука об руку с искренним, почти братским сотрудничеством.

Д. Т. Расскажите, где и на чем вы летали? На каких станциях бывали?

Н. И. Летал я пилотом и на Ан-2, и на Ли-2, и на Ил-14. Везли их в разобранном состоянии на корабле, потом выгружали и собирали на станциях. И летали: на колесах, на лыжах — по-всякому. В первые времена на колесах, правда, много летать не удавалось: только и можно было сесть в "Мирном" да на "Молодежной".

А перебывал я почти везде, где в то время наши люди жили. "Мирный", конечно. "Молодежная". Потом — "Новолазаревская", "Беллинсгаузен", "Ленинградская", "Русская". На "Восток" санно-гусеничные поезда каждый год ходили через "Пионерскую" и "Комсомольскую". Теперь уж многие заброшены, под снегом, а какие, вроде "Молодежной", демонтировали. Или вот была станция "Дружная-4", стояла на льдине — откололась, затонула.

Все станции разные. На "Востоке" холод и там же — южный геомагнитный полюс, много странностей выходило. На "Русской" — ветра. "Молодежная" — столица наша была долго после "Мирного". Хуже всего мне пришлось на "Пионерской", когда ходили на "Восток". Она стоит на склоне плато. Ветер — будто стеной на тебя падает.

Да, конечно, только нашими станциями дело не обходилось. Был я и у американцев, и у аргентинцев, и у австралийцев. Побывал на Южном полюсе, на вулкане Эребус. Над магнитным полюсом летал над океаном — стрелка компаса в пол смотрела. Был на острове Десепшн ("обман" по-русски) почти сразу после извержения вулкана в феврале 1969-го. Там поблизости британцы и чилийцы стояли, так их лавой в океан снесло. Британцы, правда, еще в 67-м оттуда ретировались, при первом извержении. Картинка сверхъестественная: кратер в воде весь, в него можно заплыть, вокруг скалы и рифы, пласты лавы. В нем даже купаться можно: бьют теплые источники, чуть ли не кипяток.

Д. Т. Многое вы повидали. Красиво?

Н. И. Красиво. За пингвинами я год гонялся, чтобы королевских увидеть. Красавцы! Кормить их запрещалось, дотрагиваться тем более; стоишь вдалеке, смотришь, мерзнешь, а уйти мочи нет. Никакие зоопарки не сравнятся.

Сияние какое в полярную ночь! На Севере не так. И таких льдов больше нет нигде. В Антарктиде они разноцветные: синие, красные, зеленые — солнце на них играет. От водорослей, вмерзших в лед, он становится коричневым или бурым. Лед всегда разный: один — лед моря, то ровный, то торосами, то вскрытый водой. Другой лед — шельфового ледника, третий — ископаемый ледниковый слой, пробившийся наружу, весь в складках, горит изнутри синим. А ледовые реки! Ледники в океан стекают, сверху хорошо видно.

Горы — глаз не оторвешь. Летом снег на скалах подтаивает, солнце припекает скалу над ледником — нунатаком зовется — так что до +30 градусов на самой поверхности доходит. Солнечная радиация — страшная. Сильнее, чем на экваторе. Без очков никуда не сунешься. Часто не помогают и очки. В Антарктиде есть такая вещь — "белая мгла" или "белая тьма". При полной облачности, когда облака слоистые, свет от них отражается и рассеивается. Все освещено настолько, что теряются контуры. Контрастность пропадает, летишь словно в сумерках, только вместо серого все белое. Страшное дело.