Чтение онлайн

Прощальная ночь неподалёку от Еревана закрыла на время все наши общие беды. Но музыка и смех смолкают. И звучит в полной тишине армянская песня безмерной красоты и печали: "...Когда откроются двери надежды — из нашей страны уберётся зима. О прекрасная наша страна — тогда засверкают твои лучшие дни... Когда птица цицар вернётся в гнездовье, когда деревья покроются зелёной листвой, тогда я выйду смотреть на Армению — на мир, давший мне жизнь".

Сергей Норовчатов, поэт и секретарь Союза писателей СССР, в свое время на вопрос Станислава Куняева о том, почему советская власть заигрывает с деятелями культуры "западной ориентации", ответил, что к патриотам она относится, словно к верной жене, на которую можно и накричать и даже побить. В связи с этим вспомнил о том, как Михаил Алексеев однажды , на вопрос крупного партийного функционера: "Над чем вы работаете сейчас, Михаил Николаевич?" — ответил без тени смущения, но с саратовской лукавинкой: "Пишу антисоветский роман". И когда тот, опешивший от такого неожиданного ответа, поинтересовался — почему, писатель, прошедший всю великую войну от начала до конца, сказал откровенно: "Только так можно заставить вас обратить внимание на действительные нужды народа".

С Михаилом Николаевичем Алексеевым, писателем, который высветил жизнь русского народа в ее неподкупной правде и в мирные дни, и в дни жестокой войны, в силу своего природного таланта показал в повестях "Карюха", "Хлеб — имя существительное", "Рыжонка", в романах "Вишневый омут", "Драчуны", "Мой Сталинград..." неиссякаемое светолюбие народа в самых трагических ситуациях уходящего столетия, с ним, доблестным воином, чьи книги любит и читает народ в самое нечитаемое и невостребованное для книг время, беседует главный редактор "Исторической газеты", известный поэт Анатолий Анатольевич Парпара.

— Михаил Николаевич, мы с Вами встретились в дни празднования 55-летней годовщины окончания Второй мировой. Кому, как не Вам, знающему, что такое кровь и пот жесточайшей войны, взявшему в руки оружие еще в 38-м году девятнадцатилетним мальчишкой, рассказать о ней, охарактеризовать емко эту невиданную до того трагедию сотен миллионов людей? И, конечно, хочется от Вас, непосредственного участника тех событий более чем полувековой давности, услышать о Великой Победе, которая для нас, несмотря на неоднократные попытки принизить ее значение, все еще пишется и будет писаться нашими сердцами с заглавной буквы.

— О самой войне я написал несколько книг, и мог бы отослать тебя как старого моего читателя и товарища, с которым проработал в журнале "Москва" двадцать лет, к ним, особенно к последнему роману "Мой Сталинград". Что же касается Победы... А ведь, по существу, нашу Победу украли у нас наши недруги. И это настоящее преступление не только перед нами, участниками и творцами этой Победы, перед детьми нашими, но гораздо страшнее то, что обкрадены потомки. Представьте себе, если бы наши предки не сохранили для нас победу на Чудском озере войска Александра Невского? Или не сохранили бы победу на Куликовом поле войска Дмитрия Донского? Или отняли бы у нас гордость за сражение на Бородинском поле? Какими бы мы стали бедными, и как мало бы мы знали о себе!

Победа в Великой Отечественной войне — это величайшее народное достояние, которое вошло в наше духовное сознание. А из всех ограблений самое гнусное — духовное. Этому грабежу мы и подвергаемся ежедневно.

— Еще древние мудрецы говорили о том, что история не такова, какой она была, а такова, как ее описали. Немудрено, что на Западе уже переписана история Второй мировой войны в угоду кривде, и так беззастенчиво, что даже английская "Санди телеграф" от 7 мая 1995 г., не отличавшаяся любовью к нашей стране, вынуждена была заступиться за Маршала Жукова, о котором, по слову читателя, он "нигде не встречал упоминаний" в статьях, посвященных годовщине Победы. Представляю, какие статьи появятся в связи с новой годовщиной. Страны Европы и США вообще не отличаются глубокой исторической памятью, а чувство благодарности и объективность, видимо, атрофировались почти у всех. Что ж, необходимо принять это как данность и реагировать соответствующим образом. Горько ли Вам, ветеранам, видеть все это?

— Горько! А ведь нас становится все меньше и меньше. Когда я выступаю перед аудиторией с рассказом о войне, я все чаще думаю о нем, о том, кто будет последним ветераном Войны. Он, конечно, не догадывается об этом. И как же ему будет одиноко!

— А что чувствуете Вы, лейтенанты той войны: Алексеев, Бакланов, Бондарев, Носов.., когда правда Ваших книг не доходит до широкого читателя?

— Нас, стариков, обезоружили и, в частности писателей. Не только лишили книжного влияния, но даже обеззвучили. Особенно писателей патриотического направления. Разве что-нибудь слышно о прекрасном русском писателе Евгении Носове, живущем в Курске? Или об интереснейшем прозаике Владимире Корнилове, живущем в Костроме? Вы за последние десять лет видели их на экране?

— Я и Вас не вижу на экране долгое время. Правда, недавно прошел Ваш фильм по российскому каналу...

— Им надо же показывать что-то по телевидению. Но и то, заметьте, показали "Журавушку" как бы украдкой, для России, но без Москвы и Московской области. Как это Алексеева допустить на Москву и на Московскую область! Также украдкой показывают и "Вишневый омут", без согласования со мной, автором. О гонораре я уже не говорю.

— И тем не менее, в патриотической — увы, малотиражной — прессе прошла публикация глав Вашего нового романа "Мой Сталинград", а в "Роман-газете" — полностью. О романе уже говорят как о значительном литературном событии. Я знаю, что Вы писали его долго, трудно. Это слишком болевое, чтобы легко писать. Тем более, что о Сталинграде написано несколько произведений. Вы могли бы охарактеризовать отличительную особенность вашей эпопеи по сравнению с другими книгами на эту тему?

— Очень даже охотно отвечу на этот вопрос. Да, были произведения на эту тему, интересные: "В окопах Сталинграда" В. Некрасова, "Горячий снег" Ю. Бондарева... Особенности же моего романа, во-первых, в том, что это — мой Сталинград, а во-вторых, в том, что в нем нет ни одного придуманного героя — все конкретные лица. Документальность романа — вот яркая отличительная черта его.

— Но эта особинка для Вас уже стала характерным приемом, который Вы использовали, начиная с повести "Хлеб — имя существительное", потом в любимой Шолоховым и Закруткиным "Карюхе", и, завершая романом "Драчуны", в котором Вы даже клички собак сохранили. Не случайно талантливый критик Михаил Лобанов, в ставшей взрывной для эпохи застоя статье "Освобождение", метко охарактеризовал Вас как писателя "именно увиденной, пережитой действительности" и добавлял, что именно это "и придает убедительность его картинам". Вы не опасались, что документальность вызовет резкое неприятие тех, кто иначе видит произошедшие события?

— Да, об этом меня предупреждал Юрий Бондарев, когда узнал о моем замысле: "Ты хлебнешь горюшка со своими невыдуманными героями. Обязательно отыщутся, которые будут не согласны с описываемым тобой. И не так это было. И не так говорил такой-то..." Конечно, я заколебался. Мне было бы проще оперировать придуманными именами, опираясь на конкретные события. Свободнее было бы. Может быть, даже художественнее получилось бы. И вот в минуты сомнений меня уколола в сердце такая мысль: те люди, о которых я пишу, ведь они были действительными людьми, это их обжигало в военном пекле сначала между Доном и Волгой, а потом в Сталинграде; это их, конкретных и родных, крестили в кровавой купели непридуманных. Справедливо ли, что о них не узнают! Если Бог продлил мои дни, сделал меня литератором, то для чего-то существенного. Я должен рассказать правду. Ведь я видел, кто был ранен, а кто погиб из моих товарищей, как погиб, где похоронен. Я помню эти вырытые ямки в степи, эти воронки от бомб, в которых мы хоронили своих фронтовых друзей. Кто, кроме меня, может рассказать об этом?

— Но ведь настоящая правда может быть суровой для детей и внуков конкретных людей?

— Этой правды незачем стыдиться потомкам моих товарищей. Только в одном случае я изменил фамилию: командира минометной роты, в которой я был политруком. Он сбежал в горячую пору сражений в медсанбат, а потом ухитрился попасть — минометчик — в интендантскую академию в Ташкенте. И не потому, что я пожалел его.

— Из этических соображений?