Чтение онлайн

— Эти твои агитаторы, ей-Богу, только мешают. Я тебя прошу... — и ушел к комбату додумывать план пленения Шамиля. Постников недовольно выбрался из бронетранспортера и стал ходить взад-вперед среди сидящей на земле равнодушной к победе пехоты.

— Как думаешь, гранатометы у него есть? — спросил Балакин у комбата.

— Не видели. Вроде, нет.

— Тогда делаем так: бомбить до основания хату не будем, подгоним пару танков вплотную к дому, к окнам, чтобы закрыть его пулеметам сектор обстрела, и под прикрытием брони оцепим дом. Много народу туда не гони. Человек десяти вот так хватит, — чиркнул себя рукой по горлу Балакин и добавил. — Я тоже пойду... Что-то охота мне самому этого Шамиля взять.

— Да вы что, товарищ подполковник, — вытаращил глаза комбат, — вам жить надоело?

— Не выступай, — осадил его Балакин. — Скажи лучше бойцу, чтоб привел сюда пленного — он в моем бэтээре сидит.

— А что вы с ним хотите делать?

— Что-нибудь придумаю, — пыхнул дымом Балакин и стал подгонять комбата, — давай-давай, не стой — вызывай танки, назначай группу захвата...

— Понял, — кивнул комбат и ушел, оставив Балакина готовить к делу автомат, взятый у солдата комендантской роты.

Комбат пошел озадачивать танкистов и определять группу захвата, но по ходу завернул к бродившему в душевном расстройстве Постникову и сообщил, что Балакин собирается самолично брать Шамиля.

...Балакин, спрятав в карман солнцезащитные очки, молча набивал автоматный магазин патронами, россыпью лежавшими перед ним на расстеленной солдатской куртке, и поглядывал на иконоподобного чеченца. Тот сидел на корточках под стеной с закрытыми глазами.

Ротный капитан, матерый прапорщик и десяток солдат готовились к атаке, выслушивая указания комбата. Комбат, как наседка, кружил над сидящими бойцами и время от времени повторял прапорщику:

— Иван, смотри за Балакиным. Это не просто приказ, а моя к тебе сердечная просьба. Его убьют, я тебя сам застрелю.

Говорил комбат спокойно, вполголоса, и танки, фонтанируя плотным дымом, глушили его речь.

— Все. Пошли, ребята! — кивнув на танки, сказал комбат, и группа захвата встала с земли, поправляя каски на вспотевших головах.

Танки протиснулись во двор, подплыли к дому и загородили окна. Гранатометов у Шамиля не осталось. По броне цокали пули, путались меж стен и бортов, грызли от злости глину.

Таясь за броней, пехотинцы облепили дом, и ротный капитан кинул в щель окна наступательную гранату, от которой больше грохота, чем смерти. Наученный войной солдат бросил "эфку" под деревянную дверь, и дверь выбило взрывом. Балакин побежал к пролому, толкая перед собой пленного чеченца.

— Показывай, где тут что. Веди!

В серой глубине застучал пулемет, нашпиговав чеченца острым свинцом. Он рухнул на спину, не издав ни звука, и стал набухать кровью. Оголенный, открытый смерти Балакин, не получив ни единой пули, увидел черный зрачок пулеметного ствола, направленного прямо на него, почувствовал ледяной укол в сердце и стал падать на пол. Он падал почему-то медленно, видел черный зрачок стоящего на полу пулемета, который моргал быстрым пламенем, видел зеленую тюбетейку над стволом и ударившую вдруг откуда-то сбоку по тюбетейке ногу в пыльном военном ботинке. Балакин не слышал полета пуль над головой и поначалу даже окриков Ивана, матерого прапорщика, приставленного комбатом для сохранения его жизни. Это Иван отключил пулеметчика, который теперь распластался на полу.

— Вы живы, товарищ подполковник? — Иван осторожно пошел по коридору, наступая толстыми подошвами на теплые гильзы.

Солдаты, наполнив дом, собирали оружие, поглядывая на забрызганные кровью тела. К Балакину вернулись звуки, и он четко услышал скрип и звон гильз под ногами прапорщика и гулкие удары своего сердца.

— Вы живы? — присел к нему Иван.

— Вроде, — равнодушно, чужим голосом ответил Балакин, пытаясь поднять свое онемевшее тело. Левый рукав его куртки был в крови убитого чеченца.

— Нигде не зацепило вас? — переживал Иван, ощупывая плечи и руки Балакина.

— Нигде, сухими губами произнес Балакин и выплыл во двор.

Он присел у стены так, чтоб видно было всех выходящих из дома. Вокруг него по взмаху руки прапорщика Ивана завертелся сержант-санинструктор с перевязочным пакетом.

— Ты что, сынок? — устало спросил Балакин.

— У вас рука... — сержант кивнул на бурый балакинский рукав.

— Сынок, своих починяй. У меня все нормально.

Вынесли сначала оружие, потом четыре сочащихся тела и напоследок вывели оглушенного пулеметчика в американском оливковом камуфляже. Из уха и одной ноздри пулеметчика плыла кровь.

Глава администрации подошел к этому невысокому, но от худобы казавшемуся длинным человеку лет пятидесяти и громко, на весь двор, сказал:

— Это Шамиль!

Сказал без испуга и робости, но с распухающим торжеством в груди. Солдаты потянулись во двор, чтоб посмотреть на живого Шамиля, легендарного и жестокого. Он шесть лет никому не проигрывал и никому не кланялся.

Шамиль, приходЯ в себЯ после удара, буравил лица окружавших его людей алмазными сверлами серых глаз. Веснушчатый солдат толкнул его в спину, направляя к Балакину, и Шамиль пошел, покачиваясь от злости. Он остановился против сидящего в холодке Балакина и ощупал его взглядом. Балакину неловко стало за сидячее свое состояние, и он поднялся.

— Я Балакин, старший здесь командир.

Шамиль разжал безгубый рот — черную яму, окруженную трехдневной щетиной, и все услышали надтреснутый его голос.

— Я Шамиль. И ты меня знаешь...

— Мы считали тебя серьезным противником, уважали за воинское мужество, но теперь ты в плену и подчиняешься мне, — с достоинством произнес Балакин, подражая, как он считал, Маршалу Жукову. Его любимому полководцу.

— Тебя еще будут допрашивать, — продолжил Балакин, — а пока ответь: сколько людей у тебя было на момент окружения, где они сейчас?

Шамиль, выслушав вопрос, молча развернулся к лежащим в ряд четырем телам и всмотрелся. Тут и Балакин, и местный глава администрации, и комбат, и замначпо, и веснушчатый солдат-конвоир, и еще кто-то тоже стали рассматривать облепленные мухами дырявые в нескольких местах тела погибших. Один из них еще дышал, но жить ему оставалось недолго, и это все понимали.

Шамиль, показав рукой на троих, сказал, что трое — его люди, а тот, что в голубой одежде, в отряде не состоял.

— Об остальных я ничего не знаю, — отрезал Шамиль.

— Мы думали, это твой родственник, — слегка пожалел о случившемся Балакин.

Шамиль помолчал, вытер кровь, сочащуюся из уха и ноздри, чмыхнул носом и, не меняя тона, произнес:

— Это не родственник. Это мой сын...

Сознание Балакина заволокло туманом. Он ощущал это физически, стремился преодолеть его плотность, и наконец, через рваные разрывы тумана, к нему пробилась мысль, что это черт знает что и Бога на свете нет. Ему самому мысль казалась ясной.