Чтение онлайн

А что касается рук Дзержинского, то прежде чем судить о них, полезно бы Сванидзе, например, сходить в Третьяковку, постоять у картины Сурикова "Утро стрелецкой казни" и спросить у рыжего стрельца на переднем плане, с ненавистью пожирающего глазами молодого Петра на вороном коне, что он думает о чистоте рук царя-батюшки, коего потомки, и в их числе даже великий гуманист Пушкин, произвели в национальные герои и нарекли боговдохновенным отцом Отечества.

А потом поразмыслил хотя бы о зацелованных любовниками белых рученьках матушки Екатерины, которая без колебаний и сожалений раздавила восстание Пугачева, а самого Емельяна росчерком правой белоснежной рученьки приказала четвертовать на том же месте, где Петр собственноручно рубил головы стрельцам.

А ведь то были помазанники Божьи. Однако защищая свою власть, не останавливались ни перед чем. Что ж требовать с каторжанина Дзержинского, защищавшего власть народа! А тем не менее, весной 1918 года он собственноручно написал "Инструкцию о производстве обысков и арестов", где внушал своим подчиненным: "Вторжение вооруженных людей в частную квартиру и лишение свободы повинных людей есть зло, к которому и в настоящее время необходимо еще прибегать, чтобы восторжествовали добро и правда. Но всегда нужно помнить, что это зло, что наша задача, пользуясь злом, искоренить необходимость прибегать к этому средству в будущем. А поэтому пусть все те, которым поручено произвести обыск, лишить человека свободы и держать его в тюрьме, относятся бережно к людям арестуемым и обыскиваемым, пусть будут с ними гораздо вежливее, чем даже с близким человеком, помня, что лишенный свободы не может защищаться и что он в нашей власти... Обращение с арестованными и семьями их должно быть самое вежливое, никакие нравоучения и окрики недопустимы... Угрозы револьвером и вообще каким бы то ни было оружием недопустимы. Виновные в нарушении данной инструкции подвергаются аресту до 3 месяцев, удалению из Комиссии и высылке из Москвы" ("Из истории ВЧК. 1917-1921 гг." М., Политиздат, 1958, с.103-104).

Что-нибудь подобное говорил царь Петр? Что-нибудь похожее писала Екатерина хотя бы в письмах Вольтеру?

А Совет народных комиссаров в постановлении от 7 декабря 1917 года о создании ВЧК предусматривал такие меры против врагов революции: "конфискация, выдворение, лишение карточек, опубликование списков" (там же, с.79). Особенно ужасная мера — лишение карточек, не так ли? Но еще страшнее было, когда взамен свободы у контрреволюционера требовали честное слово. Не все выдерживали это жуткое наказание. Генерал Краснов, например, дал честное слово русского офицера, но не стерпел и дважды пускался в вооруженную авантюру против Советской России, причем второй раз уже вместе с немецкими фашистами, за что и был в 1947 году безвременно повешен.

Да, были такие идиллические времена, когда советская власть карала своих врагов лишением карточек да отпускала их под честное благородное. Но ведь вскоре-то на молодую республику поперли со всех сторон:

Куда/ корабль/ ни тычется,

конец/ катаниям.

Стоит/ морей владычица,

бульдожья/ Британия...

Да кабы она одна! А ведь тут как тут еще и целая свора бульдогов — Франция да Германия, американцы да японцы, чехи да турки... Уж грекам-то, казалось бы, чего надо, а тоже прискакали ухватить кусочек. И все это вместе с Юденичем да Деникиным, Колчаком да Врангелем, батькой Махно да бароном Унгерном со всех углов. И вот:

Москва —/ островком,/ и мы на островке.

Мы —/ голодные, / мы —/ нищие,

с Лениным в башке/ и с наганом в руке.

А ко всему этому те, кому шибко не нравилось, что у народа в башке, подсылают эсерку Каплан, и всаживает она отравленные пули в Ленина. И падает глава советского правительства, и жизнь его висит на волоске... И уж тогда, изящный гуманист Сванидзе, большевикам, а в их числе и Дзержинскому, увы, пришлось замарать ручки, что, впрочем, не отрицал позже тот вышеупомянутый, что сидел в башке и в сердце у народа. "Когда мы взяли управление страной, — говорил он, — нам, естественно, пришлось сделать много ошибок и, естественно, что ошибки ЧК больше всего бросаются в глаза". Ну были там не только ошибки, были, конечно, и гнев, и злость, и мстительность. Но при этом коммунисты уж никак не превосходили в усердии "лебедино-белую стаю".

Не об этом ли свидетельствует и тот факт, что уже 17 января 1920 года, когда в Крыму пока прочно сидел Врангель (и будет сидеть еще чуть не год), на Дальнем Востоке нагло хозяйничали японцы (из Владивостока их вышвырнут только в октябре 1922 года), а поляки по плану маршала Фоша изготовились для броска на Киев, о котором не могли забыть, и пускали слюни девятьсот лет со времен Болеслава Храброго, — словом, когда изгнание интервентов и Гражданская война еще были далеки от победного завершения, а только имелись определенные успехи в борьбе за независимость, советское правительство приняло постановление об отмене смертной казни. Под ним, рядом с подписью Ленина, стояла подпись Дзержинского. В нем были и такие слова: "Отныне ответственность за возможное в будущем возвращение Советской власти к жестокому методу красного террора ложится целиком и исключительно на правительства и правительствующие классы стран Антанты и дружественных ей русских помещиков и капиталистов" (там же, стр.357). К сожалению, долго ждать не пришлось: 25 апреля этого же года поляки при мощной поддержке Франции и Англии ринулись на Киев и в начале мая заняли его, что, впрочем, не повело к немедленной отмене указанного постановления.

Вот в таких делах своими "в крови по локоть руками" принимал участие Дзержинский.... А теперь, Сванидзе, посмотрите на свои собственные волосатые ручки. Видите? По ним уже ползают жирные вошки, расплодившиеся от сожительства вашей лживости с микрофоном, который вы часто держите в руках... Впрочем, иногда у вас прорывается словцо правды, не без того. Например: "Памятник Дзержинского был олицетворением страха..." Да, именно так, но требуется уточнение: страха шпионов и бандитов, страха негодяев и подонков. Они и сбросили памятник. Можно себе представить, с каким ужасом ходил мимо Дзержинского взяточник Станкевич, особенно ночью! Потому 22 августа 1991 года именно он и возглавил пьяную банду, и — "Ужо тебе!" — направил её на своего личного врага... Уже давно Станкевичу вышла амнистия, но он не возвращается из Польши: вдруг Дзержинский поднимется!

А МЕЖДУ ТЕМ МАДАМ СОРОКИНА, видимо, еще и в пору, далекую от дефлорации, не знавшая, что такое стыд, начала с того, что показала своим приглашенцам кинохронику ночного паскудства на Лубянке: под визг и вопли подонков с помощью подъемного крана стаскивают памятник с пьедестала... Тут же появился тогда еще не запятнавший себя кровью, но уже вполне сформировавшийся кремлевский орангутанг, и победно возгласил: "Председателем КГБ я назначил Бакатина Вадима Викторовича!.." Вопли: "Ура!.. Слава!.. Победа!.."

Боже милосердный, Дзержинский и Бакатин!.. Рыцарь, самоотверженный герой, бесстрашный защитник Родины и — олух царя небесного, бездарный американский холуй, выдавший США военные секреты, и до сих пор, вот уже десять лет, ждущий, болван, что американцы ответят нам тем же... Однако возвратимся к “Гласу народа”.

Когда человеческие мерзости предстают в женском обличье, то они еще более отвратительны. Сравните: мужчина-пьянчуга и женщина-пьянчуга, мужчина-вор и женщина-воровка, мужчина-шулер и женщина-шулер... Всю передачу перед нами лицедействовала женщина-шулер, баба-шулерша. В конце передачи была такая, например, пленительная сценка. Из задних рядов поднялся молодой мужчина приятной внешности. Это был талантливый автор "Советской России" инженер Александр Трубицын. Он начал довольно неожиданно: "Как утверждают некоторые авторы, ваш шеф Евгений Киселев, мадам, был тайным агентом КГБ..." Сорокина так и вскинулась, словно её шилом ткнули в чувствительное место: "Кто был агентом? О чем вы? Евгений Алексеевич — доносчик?" — "Прочитайте книгу Коржакова, — ответил Трубицын. — Там на странице 417 приведен документ..." — "Читала... Я в своей жизни много книг прочитала, но нигде не нашла, что Евгений Алексеевич..." Мадам была в панике, но всё же сообразила, что продолжать разговор крайне опасно, и потому презрительно бросив: "Вам бы маузер, да?" — резво, словно коза, почуявшая медведя, сиганула от Трубицына. На другой день передача повторялась, но этот эпизод шулерша, разумеется, вырезала. Каков результат? Если раньше у кого-то были сомнения в том, что Коржаков сказал правду, то после этой кастрации никаких сомнений не остается... Мамаша! Да это же единственная светлая страница в жизни шефа — обещал ловить шпионов...

Что касается многих книг, прочитанных Сорокиной, то ведь хорошо известен круг чтения этой публички: “Мойдодыр", "Двенадцать стульев", "Весь Жванецкий". Пытаются читать, но скоро бросают Пастернака, Мандельштама и Бродского. Вот, пожалуй, и все. И ведь можно поумнеть даже от ограниченного чтения, если есть извилины, но тут мы этого не наблюдаем.

А между тем, хотя бы для подготовки к передаче, Сорокиной полезно было отложить "Мойдодыра" и полистать, допустим, Светония, который Гай, да еще и Транквилл. От него она узнала бы, например, что упоминавшийся Сулла, прийдя к власти, разрушил все памятники побед Гая Мария над Югуртой, кимврами и тевтонами. А Цезарь восстановил памятники не только Мария, но и Суллы, несмотря на всю жестокость последнего и на "суллианский проскрипций", списки обреченных им к смерти. А после победы Цезаря над Помпеем некто Теодот, желая порадовать победителя, поднес ему голову побежденного врага, но диктатор не стал смотреть и даже, говорят, прослезился. Когда же снова прибыл в Рим, то восстановил еще и памятники Помпея, своего самого опасного и непримиримого противника. По этому поводу Цицерон сказал: "Восстановив статуи Помпея, Цезарь утвердил свои собственные". Приглашенцы Сорокиной из числа её единомышленников решительно не желают следовать примеру божественного Цезаря и заслужить похвалу будущего Цицерона. А принеси им Сванидзе на блюде голову коммуниста, умершего от голода, все они радостно завизжат и захрюкают, как тогда на Лубянской площади, и громче всех — Новодворская. Вы только приглядитесь, с каким выражением лица ходит Киселев вокруг гроба Ленина в своем гнусном фильме о нем, за что Наталья Морозова привлекает его к суду...

Но вот берет слово ректор бывшего Историко-архивного института, а ныне Гуманитарного университета, щирый интеллигент Юрий Афанасьев и говорит: "Советская демократия начиналась тоже (!) с разрушений..." Обратите внимание на это "тоже". Он ставит нашу революцию и свою контрреволюцию, их движущие силы и их деятелей на одну доску. Но демократы сами же твердят, и во многом справедливо, что наша революция была стихийным движением народных масс, где образованность, тонкая интеллигентность, увы, встречались редко, это был "тонкий слой". Ведь они восстали не потому, что хотели иметь мерседесы и отдыхать на Канарах, а из-за того, что жить было невмоготу. Так что ж с них требовать деликатности да осторожности! А вы-то, — доктора да профессора, историки да философы, писатели да артисты, словом, интеллягушка на интеллягушке, Плутарха и Светония, поди, еще в детстве читали, а не как, скажем, я в двадцать пять лет после фронта.