Чтение онлайн

Мы слишком верим в честность государственного служащего, но ведь у нас все еще не светское государство, а — "расцерковленная идеократия"! Россия пережила фазу глубочайшего расцерковления и унаследовала от него привычку и аппарат централизованного разобщинивания или, по-современному, "декоммуникации". Мы вовсе не светское беспартийное государство.

Вот вам пример: только в России возможно вместо установления факта или истины сослаться на стереотип из программы теленовостей! Такова же и квазицерковная раскольничья ярость сторонников НТВ, не желающих знать, как и чем их фаршировали… Ссылка на непогрешимое "мнение СМИ" — худшее из советского наследства, и недаром мерзавцы этим пользовались вовсю. Все это — гигантское препятствие и тому, что вы называете "Проектом", и тому, что на Западе именуют нормальной бюрократией. На Западе никогда, за исключением каких-то очень коротких и крайних моментов, расцерковление населения не превращалось в долговременную практику, которая обрастала бы своими квазицерковными институтами. Примеров очень мало. Кроме нас, это только робеспьеровская Франция и Камбоджа Пол Пота, которая просуществовала-то всего 5 лет.

Поэтому в наших головах сегодня мешанина, окрошка медийная, но верим мы в нее — как верили в "классиков"! А что там в окрошке, если вдуматься? Это позднее советское сознание, которое было ужаснейшей эклектикой каких-то элементов школьного ленинизма, комплексов поколения победителей 45-го года, советского инженерного мышления — профессионально качественного, но предельно инфантильного политически… Сюда примешаны ошметки западного либерального проекта, кастрированные относительно их родовых связей с реальными европейскими истоками в христианстве. Плюс послевкусие любой революции, в России особенно острое, — все по привычке ждут волшебной сказки: "завтра еще раз власть поменяется, вот и погуляем". Это ленивое сознание, детское и циничное одновременно…

Оттого сегодня я глубокий скептик по поводу основательности нашего государственного развития. Эту мешанину трудно оформить в национальное сознание. Россия или найдет, как вернуть себе уважение к истине, либо — что-то ее вынудит это сделать. Второй вариант привычно русский, его у нас называют — "жареный петух клюнет!"

А думаю, этот вот наш последний русский учитель, жареный петух, уже поджидает. Это может быть какой-то серьезный кризис, причем прийти он может откуда угодно… Скорее всего, как эхо следующего мирового финансового кризиса. В мире он может быть и относительно слабым, но не для нас.

Вот вам еще один пример расщепленного поля 90-х: считалось, если ты "западник", то национальную угрозу ищи на Востоке или на Юге — с Запада она прийти не может! А если ориентирован на Восток, то все проблемы — из-за Америки. Это принцип "пьяный и кошелек", когда кошелек ищется "там, где виднее". Так и ведут себя нормальные сумасшедшие.

А надо быть трезвым. Угрозой может стать что угодно, даже успех; и о нас могут прекрасно договориться за нашей спиной, Запад с Востоком. Серьезным кризисом может оказаться и внешняя волна давления, чуть больше той, к которой мы готовы сегодня. Например, со стороны Соединенных Штатов, в особенности если наша европейская политика будет делать успехи. Тут-то они постараются нас "встряхнуть", и имеют массу возможностей сделать это. Поэтому надо быть просто готовым, достаточно сильным, чтобы не бояться. Сейчас нас сильными назвать нельзя. Мы, повторяю, в духовно ослабленном, неуверенном состоянии, и все решения, которые предлагаются, — слабенькие и глуповатые, скажем честно. Понадерганные у разных школ.

А.П. С другой стороны, тот пестрый фантом идеологий, их осколков и теней, которые мы наблюдаем, я рассматриваю как богатство, как ресурс, который может при достаточно высоком давлении и температуре превратиться в живую, творящую, кипящую амальгаму. Вы заговорили о жареном петухе. Но ведь жареный петух — это 1941 год. Давление, температура 41-го года сплавили красных и белых, проектированные, традиционные и стихийные идеи; возникла та самая победная идеология, мироощущение, которое до сих пор держит нас. Мне казалось, что и сегодня в случае правильного распределения сил могло бы возникнуть такое синтезирование идеологий. Только ради этого и есть смысл заниматься социальным конструированием, а вовсе не для того, чтобы уменьшить вывоз капитала, или срезать НТВ, или уменьшить влияние олигархов на медиа-решения.

Г.П. Ни как рационалист, ни как православный я не верю в надежность "мироощущений" и прочность на них построенного. Традиция не возникает путем разбалтывания объедков в котле. И в России, честно говоря, слишком мало осталось тех, кто может говорить о той Победе — "моя". Движение вверх происходит всегда на какой-то основе — одной, это абсолютное условие и для взаимодействия, диалога традиций. Компромисс традиций возможен только за банкетным столом. Смешение серьезных традиций в итоге не дает ничего серьезного. Да, то немное, что мы имеем сегодня, уже завтра могло бы сомкнуться в некое новое единство. Нужен "пустяк", нужно ясное сознание достаточного числа людей, что все их привычные стратегии, какие ни есть, все они ведут их в никуда. Тупик, полный крах… Но этого мало — за этим должно следовать предъявление и выбор правильной стратегии, правильного пути. Тогда-то и начнутся процессы, которые моментально кристаллизуют множество — в народ. И это всегда чудо. Самое прекрасное чудо — это когда для этого не нужна страшная война или революционная катастрофа, когда все эти элементы сплачиваются в мирных условиях. Но для этого наша элита очень жидка и зависима от переменчивых мнений. Она не способна откликнуться ни на одну истину и выдержать на себе ее отпечаток.

А.П. Но народ откликнулся на все преобразования последних лет. То есть не было войны, не было бомбардировки…

Г.П. Да, я понимаю, но я и здесь скептик. Я вижу в этой массовой реакции естественную человеческую радость, что не будет страшных потрясений. Начинается мирная жизнь Особый соблазн "мирной жизни" — я его застал еще в 50-е годы — человечен и очень опасен, потому что возникает это самое "лишь бы не было войны". Пускай будет все, что угодно — гадость, глупость, трусость, даже предательство — лишь бы не было войны! И сегодня в этой действительно массовой реакции я вижу не только надежду, но и одновременно леность. Может, теперь не надо будет напрягаться, может, не надо будет и особо трудиться? Вот есть же у нас минимальный уровень, а теперь он пускай себе растет, слава Богу… В Путине видят гарантию того, что все будет как-то понемножку расти. Но как, за счет чего?! Сегодня не видна массовая готовность к новому труду, голода по нему. Но ведь и это естественно. В расколотом обществе — почему именно я должен трудиться?! У меня меньше, чем у того, — вот пускай он и трудится! Пока не преодолены раскол и взаимное неуважение в обществе, когда промышленники считают рабочих лентяями, а те их — ворюгами, серьезный рост невозможен.

А.П. Но в этой ситуации у Путина была и остается, наверное, возможность прямой апелляции к народу. Народ ждет этой апелляции, народ ощущает себя сиротой, народ давно не имеет ни лидера, ни вождя, ни мамы, он ждет, что к нему напрямую обратятся. Если найдутся правильные формы обращения, правильный повод, правильный момент, момент еще не жареного петуха, а когда он еще трепещет на игле, то это прямое обращение может найти колоссальный отклик. Неожиданная стихийная ситуация, и тут призыв скинуться на какую-то помощь, куда-то двинуться, умчаться, — вот в чем ощущается общенациональная невостребованность.

Г.П. Обращениями к братьям и сестрам нельзя играть! Такими вещами не играют и не экспериментируют "на пробу". Мол, поглядим, кто откликнется, а там подумаем, для чего призвали. Путин действует, хорошо зная уровень своей (а значит, и всей властной верхушки) готовности что-либо предложить народу, и одновременно оценивая — правильно или нет — готовность самого народа выдержать и поддержать одновременно кричаще разные элементы необходимой политики. И в каком-то смысле "сиротство" — это политическая плата за идейную эклектику нашей новоначальной власти. Путин, во всяком случае, стремится быть одним из народа. Поэтому он не может себе позволить быть более крайним, уйти от ядерного, путинского большинства в какую-то экстрему. Но это, согласен, грозит другой эклектикой: привычкой быть своим в доску для слишком очень многих. Это переходный момент. Он недаром только что говорил про инвентаризацию, ведь он ее в принципе заканчивает. И это не только инвентаризация страны, а и инвентаризация своих собственных идей. И дальше Путин неизбежно будет определяться. И уже само это определение есть переход к целостности. Он должен сказать: "Я есть тот-то". Но этот момент, конечно, роковой.

Я уверен, что обращение Путина к обществу, к народу очень актуально, и нам неизбежно предстоит его услышать. Нужны повод, слова и — место призыва. Нельзя просто позвать — надо позвать к центральному месту в государстве, к главному труду. Сейчас это место неясно. И предложить его сможет только власть.

А.П. И все-таки народ — это пластилин, из которого можно лепить любое общество, или все же он несет в себе некоторую внутреннюю упругость, твердость, неподвластный изменениям вектор?

Г.П. Я думаю, что наш пластилин однажды превращается в камень или обнаруживает в себе свойство камня, а до этого момента он выглядит просто ужасно — нетвердо, липко! Это удивительное свойство нашего народа — способность к почти полной дезинтеграции, когда дальше вроде бы остается только разойтись в разные концы света и забыть, что когда-либо жили вместе. И вдруг в этот самый крайний момент, когда, кажется, вот-вот будет сделан последний шаг, что-то срабатывает, слизь выгорает — и пластилин каменеет. Я думаю, состояние народа сегодня сродни растекшемуся после краха предыдущей государственности болоту, в котором некий участок уже подсох и отвердевает. И на нем, кажется, уже можно попробовать встать — и позвать всех сюда. Но кто это, что за место? Вот место затвердеет, там видно будет.