Чтение онлайн

Я помню, что тогда бессознательно чувствовал: лозунги "догнать", "догнать и перегнать", тогда у всех звеневшие в ушах, несли нечто унизительное для России. Ведь догонять имеет смысл того, кто ушел вперед "передовой". Даже перегнать можно лишь на одной дороге. То есть образцом служит тот, кто выбрал эту дорогу. А дорога эта была уже давно выбрана, прежде всего в Англии: сгон крестьян с земли, превращение их в пролетариат, построение промышленности за счет уничтожения деревни.

В.Б. То есть идеология тут даже ни при чем, а сталинским ускоренным путем нас перегоняли из аграрного крестьянского состояния в индустриальное состояние, повторяя путь западной цивилизации?

И.Ш. Я с вашей формулировкой, Владимир Григорьевич, пожалуй, согласен, за исключением того, что надо ли было нам ломать нашу аграрную цивилизацию? Это же нам вбили в голову. Обязательно перерасти в техническую цивилизацию, изгоняя из жизни не только деревенский склад жизни, насколько возможно, но любую связь с природой. Является ли такой путь целью всего человечества? Мне кажется, совершенно ясно становится, что путь западной цивилизации сейчас кончается, дальше у нее нет перспектив. Я не вижу оснований для того, чтобы России требовалось обязательно пройти до тупикового конца этот западный путь. Собственно говоря, вся история России — это история борьбы за свой цивилизационный путь развития. Это главное направление русской мысли, начиная с реформ 1891 г. Для того именно и сохранилась община, чтобы помешать пролетаризации деревни. Когда выяснилось, что община тормозит развитие России, началось обдумывание реформ; министр финансов Александра III Бунге, затем Витте и уже в завершение Столыпин реально пытались создать основу для развития русской деревни. Не всегда и не во всем их программы удались, но цель-то всегда оставалась той же: сохранить крестьянский характер России. Сохранить аграрную цивилизацию. Труд крестьянина более осмыслен, при всей его тяжести он носит творческий характер, это не гайки завинчивать на конвейере. Крестьянин сам определяет на своей земле, когда сеять, когда жать. Это бесконечно притягательная форма жизни. Крестьянин героически, до самого конца держался за такую форму жизни. Об этом говорят тысячи крестьянских восстаний времен гражданской войны (и сотни до революции). Сопротивление крестьянина похоже было на первый период Великой Отечественной войны, казалось бы, Россия была в безнадежном положении, немцы быстро дошли до Москвы и Волги. Проигрывали все сражения, но устояли, не сломались, добились перелома, затем и победы. Так и крестьянин вел свою безнадежную войну за землю...

В.Б. Для многих, Игорь Ростиславович, покажется парадоксальным соединение в одной личности, в одном вашем характере такой крестьянской аграрной психологии и точного мышления одного из лучших математиков мира. Вы отрицаете техническую цивилизацию, но математика все-таки и была основой технической революции. Любой крупный математик своими открытиями движет эту техническую цивилизацию вперед. Уводит свой народ из аграрного состояния. Вы признаете в себе этот парадокс?

И.Ш. Знаете, и да и нет. Положение очень сложное и тонкое. Сама по себе математика наполнена необычайной красотой. Эта красота не поверхностная. Красота реально играет роль в самом процессе работы каждого математика. Он сам чувствует, что получается что-то красивое — значит, нужно это направление развивать. А отсутствие красоты в рассуждениях указывает на тупиковость пути. Математика возникла в Древней Греции, где общество было в основном земледельческим. Это было общество крестьян. И когда в Афинах ставились драмы Софокла, то сходились крестьяне с соседних деревень смотреть их в этот амфитеатр. В таком обществе и были выработаны основные идеи математики. Нет у меня уверенности, что математика связана с техническим обществом. Хотя, конечно же, вы правы — в развитии технического общества она сыграла важную роль.

В.Б. Все-таки, Игорь Ростиславович, без математических расчетов ни одна ракета не взлетит и ни одна электростанция не построится. А природа-то проживет и без земной математики, ей хватает и небесной. Если только человек не вмешивается.

И.Ш. Это прикладная сторона математики. А самые великие математики не рассчитывали паровые котлы. Они творили внутри самой математики. Технизация — это свойство не математики, а западной цивилизации, воспринимающей мир, как некую просчитанную машину. Например, вот в Древней Греции были сделаны великие открытия в математике, а техническое развитие было гораздо слабее. Все-таки в основе технической революции была заложена не математика, а философия, взгляд на Вселенную, как на некую механическую систему, которая вся может быть вычислена.

В.Б. И тем не менее, привлекая математику, человечество устремилось в нынешнюю технотронную бездну. И любой крупный математик, делая свои красивые математические открытия, тем самым приближает эту бездну. Математика, хотим мы или нет, лежит в основе систематизации общества. Если бы перед вами встал вопрос: ради аграрного общества сможете ли вы отказаться от математики и ее красоты? Смогли бы вы встать на горло собственной песни? Пошли бы на жертву? Или вы считаете, что наука должна свободно развиваться, лишь человек должен думать о ее последствиях?

И.Ш. Да такой альтернативы вовсе нет! Математика и родилась в "аграрно-городском" обществе Древней Греции, там она приобрела тот же характер, который имеет сейчас. Конечно, она играла роль в создании западной технологической цивилизации, но может существовать и вне ее. Как, например, китайцы давно знали порох, но использовали его для красивых фейерверков. А на Западе его сразу применили к артиллерии. Мне-то математика помогала понять психологию крестьян. Как выяснили экономисты, крестьянское хозяйство было гораздо более устойчиво, чем помещичье хозяйство. Помещичье хозяйство работает на доход, и когда дохода нет, помещик разоряется. А для крестьянина "доходом" является удовлетворение, которое он получает. Так же и математик получает удовлетворение, его работа придает смысл его жизни. Я жизнь свою именно поэтому счастливо прожил, что имел возможность всегда работать над тем, что я хотел. Что мне было интересно, тем я и занимался. Каким-то образом в нашей математике сложились такие условия работы. Поэтому я понимаю людей, которые так же удовлетворены своим трудом, он им кажется привлекательным. Ради своего труда они готовы многим жертвовать. Математика или поэзия — это маленькая модель крестьянского отношения к жизни. Только математика и поэзия — модель для избранного меньшинства, а крестьянство — уникальная модель для всего общества.

В.Б. Откуда у вас, Игорь Ростиславович, у городского интеллигента, крупного ученого, книжника, любителя музыки, душа крестьянина? Откуда такая тяга к земле, к аграрной цивилизации? Кто ваши родители? У них крестьянские корни? Из каких деревень?

И.Ш. Нет. Со стороны отца — это поповские корни. Звали его Ростислав Степанович, он кончил тот же факультет, что и я. Механико-математический факультет МГУ. Родился он на Волыни. А уже и мать его, и отец из рода православных священников. Мать — псковичанка, из мелких помещиков. Я даже какую-то печатку видел с короной самого низшего дворянского уровня. Юлия Яковлевна Васильева. Предок у нее был Василий Васильевич Васильев, это был признак незаконнорожденных дворянских детей. Он был сыном медсестры, которая ухаживала за каким-то прибалтийским помещиком. Фамилия же Шафаревич — из западного славянства. Прадед переселился откуда-то с западных славянских земель на Волынь. Ходят слухи, что из Сербии. Действительно, шафарь — этот корень встречается в западно-славянских языках и означает домоправителя, хозяина дома. Такую фамилию я встречал и в сербских, и в польских изданиях.

В.Б. А как вы стали математиком? Когда почувствовали тягу к ней? Почему не стали историком или еще кем-нибудь? У вас же есть склонности и к истории, и к общественной деятельности. Что определило вашу профессию?

И.Ш. Действительно, историком я сначала хотел быть. Какая-то книжка по истории мне попала в руки. Не очень-то и интересная. Какой-то перевод с немецкого по древней истории для гимназий. И вдруг я почувствовал, что мир не ограничивается пространством вокруг меня, а расширяется во все стороны и во времени, и в пространстве. Начал читать все книжки по истории. Но лет в 12 это желание резко изменилось.

Увлекла математика. Во-первых, я почувствовал притягательность математики. Сначала даже просто на уровне школьных учебников математики. Я болел и стал перечитывать математику за следующие классы, это меня захватило. Потом стал читать уже книги по математике вне школьных программ. Во-вторых, у меня возникло чувство, что для профессионального занятия историей тогда надо было очень сильно держать в узде свои мысли, надо было координироваться велениями времени. В математике такого не было. Еще и эта сторона математики привлекала. Вроде, как монастырь: свобода от тягости жизни, от мирских проблем в монастыре математики. Когда я заканчивал университет перед войной, то задумывался: почему на наш факультет такие большие конкурсы? Ведь перед войной еще математика была абсолютно не престижной профессией. Не сулила ничего, кроме преподавания в школе. Или в лучшем случае — в институте. Это все оплачивалось очень низко. Тогда статус ученого был еще в стране низким. Переворот по отношению к науке произошел в конце войны, когда стали заниматься атомной бомбой. А потом стало ясно, что атомной наукой нельзя ограничиться, надо поднимать все науки вместе. Это отразилось и на материальном положении. Оно изменилось в лучшую сторону и кардинально сразу же в конце войны. Но для молодежи важнее было даже не материальная сторона, а популярность, престиж. Но до войны, когда я поступал в МГУ, это была какая-то заштатная профессия. Меня удивляло: почему так много людей идет на наш факультет? Ядро из них — это те, кто любили математику, уже познали ее красоту. А большинство шло в математику, зная, что это не идеологическая наука, что можно в ней свободно работать. Никто не будет указывать. Даже физикам что-то указывали, предписывали определенную идеологию, а до математики так и не добрались. И суровая проза жизни математика не затрагивала ни планов, которые надо было выполнять, ни отчетов. Это был на самом деле какой-то уход в катакомбы.

В.Б. А вы, Игорь Ростиславович, всегда занимались чистой математикой, или были периоды, когда приходилось работать на прикладную математику?

И.Ш. Я всю жизнь занимался лишь чистой математикой. Я не уклонялся от чего-то, просто так вышло. И мне нравилась всю жизнь моя работа, именно то, что целью было появление какой-то новой мысли, а не практический результат?

В.Б. Вернемся к ХХ веку. Как менялся век? Какие направления господствовали в нем? Какие события определили его историю? Каким он виделся вам?