Чтение онлайн

Чеченская война 1994-96 годов показала, что данное явление касается и внутриполитических процессов, что в России царит хаос, у государства отсутствуют политические и экономические механизмы решения возникающих проблем, что создавало условия для возрождения русского шовинизма и военной диктатуры. Россия шла к изоляции на международной арене и могла стать игрушкой в руках других сил, которые стремились заполнить возникший вокруг недавней сверхдержавы вакуум. В условиях экономического и социального краха, помноженного на политическую дестабилизацию, оказалось, что несмотря на отсутствие идеологической конфронтации Россию не рассматривают в качестве равноправного члена международного сообщества, а США, пользуясь ее слабостью, стремятся создать однополярную международную систему, которая позволит им в полном объеме реализовать свои стратегические интересы, не считаясь с интересами и мнением других стран.

Низшей точки отношения России с США достигли в 1999 году, во время интервенции НАТО в Югославию. Именно тогда расширение этого военно-политического блока на Восток, проникновение его через Кавказ до китайской границы, объявление Каспийского региона “зоной стратегически важных интересов США” и фактическое исключение Совета Безопасности ООН (то есть России и Китая) из процесса решения важнейших международных проблем, попытки США выйти из Договора ПРО 1972 года, широкая дискриминация в форме эмбарго и антидемпинговых мер против российских товаров по-настоящему обеспокоили значительную часть элиты, заставив ее задуматься о реальных перспективах политики Ельцина. Именно тогда была сформирована “доктрина Примакова”, которая определила интересы России и в основном оказалась взята на вооружение Путиным.

Выборы в Государственную Думу (декабрь 1999 года) и президентские выборы (март 2000 года) положили конец эре Ельцина, если рассматривать ее с изложенных выше позиций. И, хотя на деле процесс консолидации элит далеко не завершен, в этом отношении новое российское руководство предприняло самые решительные и жесткие, но в правовом отношении корректные шаги. Политика официальной России в международных делах может считаться предсказуемой и лишенной противоречий. Это обстоятельство, а также возможный процесс стабилизации внутренней социально-политической ситуации в России, несомненно, являются необходимыми условиями для установления Россией длительных отношений конструктивного сотрудничества с другими странами, для активных совместных действий на международной арене.

Важным является то обстоятельство, что сегодня США являются для России супердержавой, чью роль и огромный потенциал необходимо учитывать, но с которой трудно и даже невозможно осуществлять нормальное и равноправное сотрудничество. Стремление к глобальной гегемонии, концепция “однополярного” мира, свойственные нынешней американской политике, не находят и, видимо, не смогут в ближайшем будущем найти понимания в России, поскольку объективно противоречат ее интересам. Геостратегическое положение России, напротив, требует установления партнерских и даже доверительных отношений со странами Центральной, Западной и Северной Европы, поскольку без установления подобных отношений ее перспективная роль “моста” между Европой и Азией потеряет реальное наполнение.

Поэтому заявления президента Путина, сделанные во время его первого визита в Германию (15-16 июня 2000 года): “Германия остается нашим партнером №1 в Европе и в мире”, “немецким инвесторам будут созданы хорошие условия для инвестиций”,— являются важным сигналом относительно приоритетов нового российского руководства и не могут расцениваться как конъюнктурные, что было подтверждено результатами “рождественской” встречи Путина и Шредера в Москве в начале 2001 года.

ГЕРМАНИЯ В СОВРЕМЕННОМ МИРЕ

Германия, поднявшая свою значимость в мире, активно участвует в создании нового международного распределения сил. Ее руководящие элиты стремятся превратить ФРГ в ведущую европейскую державу, а саму Европу сделать конкурентоспособным, в том числе и в военном отношении, центром мирового влияния. Эти амбиции объединенной Германии объективно порождают тенденции к соперничеству в трансатлантическом союзе и до известной степени противоречат претензиям США на роль глобального лидера. Данные противоречия не акцентируются публично и касаются пока только текущих, хотя и немаловажных, политических проблем (различные позиции по ПРО, роли ООН, ОБСЕ, в торговых, валютных вопросах и т.д.).

В то же время и по тем же причинам немцы хотят доказать свою верность трансатлантическому союзу громче, нежели это делают другие, и даже готовы пренебрегать своими интересами в тех случаях, когда последствия таких жертв являются незначительными или неопределенными. Дальнейшая интеграция новых федеральных земель и объединение Европы являются для Берлина сегодня приоритетами значительно более высокого порядка, чем развитие отношений с Москвой. Все эти обстоятельства наряду с опасениями насчет возрождения русского шовинизма в случае стабилизации России определяют противоречивую позицию Германии на восточном направлении. Поведение “русского медведя” для большей части европейских правящих элит продолжает оставаться подозрительным и непонятным. Кроме того, современная германская экономика в значительной степени ориентирована на экспорт, и основные сделки совершаются на Западе, а вовсе не на рискованном Востоке, что является основным сдерживающим фактором в отношениях двух стран.

Следует заметить, что подобная двойственность прослеживается исторически. У Германии есть опыт плодотворного сотрудничества с Россией (Петр I, Екатерина II, Бисмарк, эпоха Раппало, “новая восточная политика” канцлера В.Брандта до “дела Штраса-Штойбера”), но есть и опыт катастрофических конфронтаций, в том числе ХХ века (опыт двух мировых войн и “холодной войны”). Распад СССР был расценен Западом, и прежде всего США, как победа в “холодной войне”, что привело к “холодной дискриминации” России на международной арене. “Синдром победителя” в Германии был усилен ее объединением. Богато отблагодарив Горбачева, став крупнейшим кредитором СССР и России, добившись ускоренного вывода российских войск со своей территории, Германия решила, что теперь может смотреть на восток свысока.

Бундесправительство постоянно пыталось использовать нынешнюю слабость России и поддержать конфликтный потенциал в постсоветском пространстве (визиты Шредера в Грузию и в балтийские страны, реакция на конфликт в Чечне, отказ сотрудничать в совместном российско-украинском проекте по созданию транспортного самолета Ан-70 и другие решения, не способствующие укреплению двухсторонних российско-украинских отношений и т.д.). Характерно, что в стратегическом документе, определяющем политику ЕС относительно Украины и принятом на совещании ЕС в декабре 1999 года, немало говорится о соседях Украины, но ни слова — о ее главном “соседе”, России. А СНГ для ЕС, оказывается, вообще не существует: “Европейский Союз признает усилия Украины, направленные в сторону Европы, и приветствует то, что Украина приняла решение в пользу Европы”. На другой странице того же документа говорилось: “Европейский союз поддерживает усилия Украины по развитию сотрудничества с государствами по побережью Черного моря, совета Балтийских государств и Грузии, Украины, Узбекистана, Азербайджана и Молдавии”. Нетрудно видеть, что последние из названных государств образуют известную “группу ГУУАМ”, которая в мае 1999 года вышла из оборонительного пакта СНГ, подписанного в 1991 году. Легко понять и антироссийскую направленность данного документа.

Особую обеспокоенность вызывает у российских властей характер немецкой активности в Калининграде (б.Кенигсберг) и Калининградской области (российская часть б.Восточной Пруссии), которая де-факто идет вразрез с основополагающим для двусторонних отношений договором “два плюс четыре” (ФРГ и ГДР плюс СССР, США, Великобритания и Франция) от 9 ноября 1990 года, подтверждающим послевоенный порядок в Европе и принципы мирного объединения Германии в существующих границах.

Кроме того, в Москве справедливо полагали, что администрация Клинтона вряд ли решилась бы начать войну на Балканах без согласия правительства ФРГ. А такое согласие, в свою очередь, означало не столько вытеснение России с Балкан, сколько устранение Совета Безопасности ООН и России как постоянного члена СБ от решения важнейших проблем мировой политики. Между тем Германия, как и Россия, объективно заинтересована не в ослаблении, а в усилении роли ООН и в придании ФРГ статуса постоянного члена Совета Безопасности ООН. Поэтому когда статс-секретарь МИДа Ишингер во время устроенной российским посольством в декабре 1999 года дискуссии предложил интернационализировать проблему Кавказа, он получил резкий отпор со стороны российских участников дискуссии: Бессмертных (бывший министр иностранных дел и президент Внешнеполитической ассоциации), а также бывших послов в Бонне Квицинского и Терехова.

В свое время, когда Россия стала поворачиваться лицом к Евросоюзу, она нередко рассматривалась немецкой стороной как некий внешний для Европы феномен, а оскорбительный демарш со стороны федерального канцлера по отношению к премьер-министру Примакову, когда тот приехал с посреднической миссией в балканском конфликте, вообще не имеет аналогов в германо-российских отношениях послевоенного периода. В “Рассуждениях о новом формировании немецкой внешней политики”, с которыми министр иностранных дел Йошка Фишер выступил на собрании членов Немецкого общества по вопросам внешней политики 24 ноября 2000 года, России были посвящены ничего не говорящие общие положения.