Чтение онлайн

"И на штыке у часового горит полночная луна". "А я Сибири, Сибири не страшуся, Сибирь ведь тоже русская земля". "Ты, начальничек, начальничек, отпусти на волю". "Лениво сгибая колени, две клячи телегу везут". "Где мчится поезд "Воркута-Ленинград". "И идут по той дороге люди, люди в кандалах". "Муж в могиле, сын в тюрьме. Помолитесь обо мне."

Помимо подследственных, изнывающих от неопределенности, подвешенных между следователем и адвокатом, ждущих от суда своей участи, в изоляторе содержатся те, кто уже осужден. Они составляют обслугу — стирают, готовят пищу, трудятся, зарабатывая для тюрьмы нехитрые деньги изготовлением матрасов, выпечкой хлеба. Их камеры напоминают комнаты женских общежитий. Нарядны, в салфеточках, кружавчиках, с портретиками и иконками, вырезками из журналов и фотографиями домашних. К ним часто приходят письма, навещают родственники. Они сидят в мастерских, держат между колен комья черной свалявшейся ваты, дергают ее мелкими, непрерывными щипками, словно ощипывают темноперую Птицу Времени, как античные парки, ведущие счет дням, месяцам, годам, — до освобождения. Они смотрят телевизор. Зачитывают до дыр библиотечные книги. Берут уроки золотого шитья, которые дает им монастырская золотошвея. Участвуют в праздничных концертах вместе с охраной. И тогда под светомузыку, под звон электронных гитар они поют сочиненные ими песни, где славят родную тюрьму, ее образцовый порядок, умных и добрых надзирателей.

Надзиратели, воспитатели, другой персонал тюрьмы действительно ничем не напоминают жестоких американских тюремщиков, которыми Голливуд пугает черную Америку и белую Россию. Они — самые обычные женщины — хозяйственники, врачи, бухгалтеры, офицеры МВД, кому вручено это мучительное заведение. Оно должно функционировать, обогреваться, снабжаться пищей, водой, горючим для автомобилей. И это хозяйство, как и заводы, аэродромы, школы, гарнизоны, лихорадит от неразберихи и хаоса, порожденных "великими реформами". И эту тюрьму Чубайс отключал от электричества и воды за неуплату долов, и администрация выбивалась из сил, чтобы не заморозить заключенных в камерах, где на стенах начинал проступать сырой иней. Чубайс заморозит и Ад, отключив тепло от смоляных котлов и лишив зарплаты чертей. За что надеется снискать в Раю жизнь вечную.

В тюрьме есть храм, скорее храмик, часовня, расположенная внутри башни, в тесном выкроенном пространстве, так что аккуратная главка и венчающий ее крест находятся внутри каменной кладки тюрьмы. Окружены со всех сторон решетками, отделены от неба сетчатой сталью, и ангелы, реющие над чашей во время евхаристии, напоминают пленных, пойманных птиц. Крылья их то и дело бьют по железным прутьям. Ангелам больно, но они не улетают.

В храме проходит обряд крещения. Перед резным иконостасом, под строгими взорами святых и апостолов сооружена купель, выложенная зелеными изразцами. Смиренный батюшка в потертой золотящейся ризе, запалив над купелью свечи, читает молитву. Мать, она из заключенных, в ситцевом наивном платочке, в холщовой юбке, держит на руках новорожденную девочку. Заглядывает в белый конвертик умиленным, веснушчатым, курносым лицом, и оттуда что-то светится, льется — тихое, чудное.

"Крещается раба Божия Евгения..." — возглашает священник, принимая на руки крохотное живое тельце. Сучащие ножки, орущее, сморщенное личико. Мать страшится, у нее отобрали самое дорогое, священное. Но одновременно верит, доверяется белобородому кроткому батюшке. Тут же, подле купели, стоят пожилые мужчина и женщина, крестные мать и отец, из посетителей соседнего монастыря, из числа православных обитателей Печатников.

Священник читает книжицу Евангелия. Лампады перед иконостасом, свечи на краю купели, лицо молодой женщины — все туманится, дышит, словно заключено в лучистый одуванчик света.

Глава Евангелия — о Рождестве в Вифлееме. Не разбирая напевных, рокочущих речений, взлетающих и ниспадающих песнопений, представляю ясли, сидящих на насесте петухов и кур, выглядывающих из сумерек коров, лошадей и овец. На соломе под Вифлеемской Звездой сидит Богородица, в наивном платочке, курносая, веснушчатая. Прижимает к груди ненаглядное чадо.

Мне душно от слез. Я прошу прощения у этой незнакомой узницы, у священника, у крестных родителей, у стоящих подле охранниц с дубинками. Прощения за мою вину перед ними, за наш общий грех, непонимание жизни, неведение об истинном устройстве мира, о Божественном замысле, который не умеем постичь, тщимся воплотить в нашей краткой земной юдоли. Молюсь за крохотную новокрещеную девочку, получающую имя в тюремном изоляторе. Молю, чтобы ее избежали напасти, охранили синекрылые ангелы. Чтобы жизнь ее была счастливой, вольной, среди добрых людей, зеленых лесов, белых снежных полей. Чтобы Родина вздохнула, наконец, млечной чистотой и свободой. Простерла над своими сыновьями и дочерьми благословляющие, сберегающие длани.

Покидаю тюрьму не угнетенный, не ожесточенный, не павший духом. Верю. Люблю.

Еду по Москве из Печатников, мимо Текстильщиков, где тянутся заводы, теплоцентрали, бойни. При подъезде к Таганской меня обгоняет кофейного цвета "мерседес" с толстобоким "джипом" охраны. Впереди, мигая лиловой вспышкой, надсадно подвывая, движется милицейская машина, прорывает путь в автомобильном потоке вельможному лимузину.

В "мерседесе" на заднем сиденье сидит толстый красногубый преступник, на чьем счету несколько заказных убийств, незаконная приватизация громадных советских заводов, перекачка миллиардов долларов из чахнущей России в оффшорные зоны, нефтяные махинации, благодаря которым чеченские боевики получают деньги на покупку оружия. Сейчас он торопится в Министерство финансов, чтобы верные друзья посоветовали, как лучше ему скупить по дешевке "советские долги", чтобы Россия выплачивала ему эти долги по полной стоимости. Он отдыхает, прижимает к себе надушенную красивую шлюху. Не стесняясь водителя, лезет ей под юбку. Кортеж обгоняет меня, обдавая запахом порока и крови. Гляжу ему вслед. Ненавижу.

[guestbook _new_gstb]

1

2 u="u605.54.spylog.com";d=document;nv=navigator;na=nv.appName;p=0;j="N"; d.cookie="b=b";c=0;bv=Math.round(parseFloat(nv.appVersion)*100); if (d.cookie) c=1;n=(na.substring(0,2)=="Mi")?0:1;rn=Math.random; z="p="+p+"&rn="+rn+"[?]if (self!=top) {fr=1;} else {fr=0;} sl="1.0"; pl="";sl="1.1";j = (navigator.javaEnabled?"Y":"N"); sl="1.2";s=screen;px=(n==0)?s.colorDepth:s.pixelDepth; z+="&wh="+s.width+'x'+s.height+"[?] sl="1.3" y="";y+=" "; y+="

"; y+=" 43 "; d.write(y); if(!n) { d.write(" "+"!--"); } //--

44

zavtra@zavtra.ru 5

[cmsInclude /cms/Template/8e51w63o]

ЭТА ТРОИЦА родилась не от благородных кровей. Троих щенят нашли на стройке. Мальчишки, вечно крутившиеся среди плит, котлованов и фундаментов городского долгостроя, однажды наткнулись на них, ютившихся на холодном бетоне первого этажа. Этаж продувался ледяным январским ветром. Три мохнатых комка прощались с миром, собачья жизнь выдувалась из них с каждым порывом ветра, а снежная колючая пыль разносила остатки тепла по остывшему зданию. Их мать погибла в то утро, дети видели раздавленный колесами труп собаки недалеко от стройки на улице Молодежной. Старая самка ощенилась совсем недавно и, видно, побрела искать себе пропитание, чтоб кормить детенышей. Почему-то опытная дворняга не сумела грамотно перейти не очень в общем-то оживленную улицу. То ли машина неслась слишком быстро, то ли собака оказалась слишком невнимательной и слабой после родов. Дети видели, как дворники оттаскивали за ноги тело дворняги, забрасывали в контейнер, отскребали сгустки крови от асфальта.

Увидев скулящую троицу, мальчишки метнулись по домам. Кто-то принес одеяла, кто-то — старые драные куртки, кто-то — съеденный молью плед. Сироток, сучащих лапками, засунули в получившуюся из старых тряпок теплую нору. Девчонки принесли разогретого молока — весть о спасении щенят дошла и до родителей, которые грели на кухне молоко и даже жертвовали хлеб, яйца, сметану. Взрослые верили, что общение с животными и помощь сиротам-щенятам сделает их детей более гуманными, ответственными. Ведь чтобы вскормить щенка, мало минутного порыва, нужна постоянная забота на протяжении многих недель.

Дети с окрестных дворов восприняли собачью беду, как свою. Никто и не мог предположить в современных российских детях из Подмосковья такое неравнодушие, такое сострадание и заботу. Щенят не оставляли ни на полдня, кто-то постоянно торчал рядом, окрестная детвора заменила детенышам погибшую мать. Сначала трех детенышей кормили теплым молоком и сметаной с пальца. Очень скоро приемыши окрепли, засверкали их белые зубы, потребовавшие мяса. В ход пошли колбаса, сосиски и "окорочка Буша". Бусины черных глаз сверкали и радовались при запахе мяса, виляли хвостики, двигались маленькие челюсти. В троице сразу утвердилась в роли лидера и авторитета черная пушистая сучка, которую дети прозвали Лолитой. Ее братья, такие же пушистые, но белые, были прозваны один Чапой, а другой — Пятнышком: по причине маленьких, едва заметных черных пятнышек на переносице и лбу, это все, что отличало его от брата-близнеца. Все трое были похожи на лаек. Острые морды, туго затянутые в колечко хвосты, плотная и пушистая шерсть. Видно, с их мамой общался какой-то представитель этой славной породы.