Чтение онлайн

Увы, с первых строк - какая-то невнятица, невозможно понять, где, когда, каким образом что-то совершается. И вполне естественно: "Впервые услышав эту историю в пятом класса, Антон (герой романа - В.Б.) не мог понять, как можно было сочинить подобную чушь, что человек, находясь в расположении наших войск, среди своих, которые тут же его схватят, сделал бы такую глупость. Но слушатели Антона - два солдата Великой Отечественной войны - нисколько не удивились. Правда, реплики их - "разнарядка?", "не добрали цифры?" - были ещё непонятней".

Антон, повторю, был тогда в пятом классе, вероятно, ещё не читал "Капитанскую дочку", а в седьмом, я уверен, он понял, что всю эту несусветную чушь сочинили не смершевцы, а дядя Чудаков-Дафнис. Он же придумал и двух безымянных и тупоумных фронтовиков с их ужасными репликами.

Вернемся немного назад. Что, освещение неизвестно каким образом неизвестно где находящегося нашего самолёта имело трагические последствия, кто-то погиб? Судя по рассказу - никаких последствий. Однако, "смершевцы не дремали - Татаева тут же арестовали, а утром его расстреляли (как складно, даже в рифму! - В.Б.), обвинив в преднамеренных подрывных действиях против Красной Армии". Да какие же подрывные действия, если ничего не произошло? И как можно было расстреливать, даже не допросив? Недопустимая тупость! А вдруг Татаев был лишь одним из группы диверсантов, стоявших за ним: Катаев, Бугаев, Дудаев?..

Но СМЕРШ, созданный 14 апреля 1943 года, никого не расстреливал, он только изобличал, ловил и арестовывал шпионов да диверсантов. А расстреливали, если полагалось, только по приговору военного трибунала. Я один такой расстрел летом 1943 года, "в середине войны", видел в белорусской деревне Кульшичи. Не приведи Господи

А нагнетание ужасов продолжается. Жену Татаева арестовали и с тремя детьми шести, четырёх и двух лет она четыре месяца ждала приговора. Да почему ж четыре? Вон помянутого Солженицына 9 февраля арестовали, а 7 июля - приговор. Но ведь тут же человек, обвиняемый в столь серьёзном преступлении, что его сочли нужным с фронта доставить в Москву, где проводилось следствие, изучение вещественных доказательств (переписки), допросы - всё это требовало времени. А Татьяна сама ни в чём не обвинялась, она лишь родственница "преступника", случай, так сказать, типовой, никаких допросов и следствия тут не требовалось. И выслали всю семью на двенадцать лет в Казахстан, в какой-то совхоз. Они сами безо всякого конвоя добирались туда черт знает как: "на попутных машинах, подводах, быках, пешком, шлепая в валенках по апрельским лужам". Значит, находились добрые люди, помогали, подвозили. Да и как не помочь женщине с тремя детьми!

Но за кого учёный с мировым именем принимает читателей, нарисовав такой пейзаж? Даже если бы Татаева действительно расстреляли, его семью никуда не выслали бы. Не было этого во время войны. Зачем надо было в тылу сражающейся армии плодить недовольство, враждебность, злобу? Если бы он был офицер, жена, понятное дело, перестала бы получать деньги по его аттестату, но Татаев был рядовым прожектористом, и, как говорится, взять с него было нечего.

Татьяна работала на молочной ферме дояркой, а "никаких карточек ей не полагалось" Какие карточки в совхозе? Карточки были только в городах, в промышленных центрах. А в деревнях, в совхозах до войны и магазинов-то чаще всего не было. За шилом или мылом ездили в райцентры

Хорошо, работала Татьяна на ферме, а где они жили? Это изображается так: "Поселили их в телятнике, но обещали землянку". Да почему же? Ведь в Казахстане войны не было, дома не рушились под бомбами, не горели под снарядами. С какой стати тут землянка? Неужели для женщины с тремя малыми детьми не нашлось комнатушки?

И продолжает: "Вот-вот должна была помереть обитательница землянки, такая же ссыльно-поселенка; каждый день посылали шестилетнего Вовку, он приходил и спрашивал: "Тётенька, вы ещё не померли?" - "Нет ещё, приходи завтра". Это смачный юмор всемирно известного знатока творчества Чехова. А кто посылал мальчика? Мать, конечно.

Но вот старушка умерла. И совхоз похоронил её? Ничего подобного. Совхоз решил сэкономить. Татьяну с детьми "вселили в землянку на условии, что она покойницу похоронит" Господи, какая же мерзость - и сколько её! - может помещаться в черепной коробке человека и в его грудной клетке

И вот вам сцена похорон, как на фронте, даже без гроба: "С помощью двух соседок Татьяна повезла на ручной тележке тело на кладбище. Она впряглась в ручки-оглобли, одна соседка подталкивала тележку, то и дело застревавшую в жирном степном чернозёме, другая придерживала завернутое в мешковину тело, но тележка была маленькая, и оно всё время скатывалось в грязь, мешок стал чёрный и липкий" А сзади плелись по черной грязи - Зачем? Для комплекту - все трое детей.

Ну, вроде бы уж дальше некуда. Нет, у писателя есть ещё ресурс. "Вскоре тётя Таня не ответила на притязания заведующего фермой, и семью из землянки снова выселили в телятник". Завфермой и жильём ведал? И никто в конце войны не дал ему по морде, как Татаев неизвестному мерзавцу?

И это бесконечное издевательство, глумление, скотство над женщиной и тремя её детьми творится на глазах всего совхоза, и никто, ни один человек не помог, не поддержал, не защитил, даже гроб для старухи не смастачил. Знаток Чехова, как видно, и не соображает, какими зверюгами он изобразил десятки или сотни людей этого казахского совхоза. А вы спрашиваете, кто вражду между советскими народами посеял, кто Союз развалил.

И дальше: "Всю (с 41 года?) войну и десять лет после тётя Таня проработала на ферме, без выходных и отпусков". Конечно, Дафнису и Хлое некогда было читать, например, того же Солженицына. Так спросили бы у солжеведки Людмилы Сараскиной, что ли, или у вдовы покойного, как там у него обстояло дело с работой и отпусками на фронте и в лагере. Надеюсь, они не утаили бы, что даже на фронте он дважды получал отпуск и за полторы тысячи верст ездил домой в Ростов-на-Дону. Да еще жена приезжала, гостила, и под бомбами да снарядами они читали вслух "Жизнь Матвея Кожемякина" Горького, а потом он писал, а она переписывала его шедёвры. А тут даже в мирное время десять лет - ни одного отпуска!

В царское время ("Сахалин" Чехова читал чехолюб? А о "Записках из мертвого дома" слышала чехофилка?) у заключенных, как видно из помянутых книг, было три свободных дня в году: на Рождество, на Пасху и день тезоименитства царя. А на каторге Солженицына, Копелева и других "озвенелых каторжан" каждое воскресенье - выходной, воскресений же в году, говорят, 52. Да ещё 1 и 2 мая, 7 и 8 ноября, кажется, уже и 1 января был выходным. Словом, набиралось до шестидесяти выходных. А рабочий день - восемь часов. Жена его Наталья Решетовская писала: "В письмах Саня жалуется, что хотя работает восемь часов, но времени не остаётся, за исключением трех часов". Трех совершенно свободных часов ежедневно, которые он мог употребить, как хотел, этому каторжнику было мало. Да больше ли свободного личного времени у любого взрослого человека на воле?

О первой поре неволи Солжницын вспоминал: "Мы ходили на работу добровольнос удовольствием ходили". Позже он обливался потом как нормировщик, завпроизводством, маляр, библиотекарь, паркетчик, счетовод, переводчик с немецкого, который никогда не знал и т.д. А потом нашёл на него стих писанины: "Этой страсти я отдавал теперь всё время, а казенную работу нагло перестал тянуть". Перестал!.. И повторяю: это в лагере, а не на поселении, это "живой враг народа", осуждённый по страшной 58 статье, а не родственница преступника Все эти ужасы и кошмары малюют люди, ничего, кроме книжных полок, в жизни не видавших, ничего тяжелей столовой ложки не поднимавших.

А время, между тем, шло. Дети подросли. Ваня уже пошел в школу. Но был он не без странностей. Например, порезав однажды палец, не обратился к кому-то из взрослых за помощью, не сделал перевязку, а "залез под стол и сидел, собирая капавшую кровь в горсть; когда наполнялась, выливал кровь в щель". И сколько же горстей набрал? И долго ли он совершал такое добровольное кровопускание? Неизвестно. Но не это главное.

Интереснее другое. Плохо было со школьными тетрадями. И учительница посоветовала купить книгу, "где бумага побелее". Бабка пошла и купила "Краткий курс истории ВКП(б)", - это для русского языка. "Ваня выводил слова прямо поверх печатного текста". А для арифметики родной дядя дал Ване "Критику Готской программы" Маркса. На её страницах мальчик решал задачки. И обе книги с плодами своих трудов предъявлял учительнице. И что она? Да ничего, считала это вполне нормальным делом. Ну вот, а Сванидзе уверяет, что за подобные проделки с книгами по марксизму-ленинизму можно было срок схлопотать. Ничего подобного!