Чтение онлайн

Читал я эти книжечки с гимнами. Слова все правильные, а стихи мертвые, написанные за "бабки" на Манхэттене русскоязычными литераторами. Пели плохо, вразброд, слишком громко. И это внушало надежду. Все семейство, меня приютившее, имело музыкальное образование.

Сориентировался на диване. Да, конечно, вакханалия происходила за стенкой соседей. И пели по-украински. Что заставило спивать сие уродство сладкоголосых хохлов? Нужда? Вакуум незалежности? Где их украинский патриотизм? Американизируется, значит, и чистокровный хохол. Неуютно ему в национальном курене. С москалями якшаться не велят, так хоть к американцам прислониться.

Когда мы, позавтракав, собрались ехать на дачу, служба у адвентистов закончилась. Одесский дворик был наполнен скромниками и скромницами.

Сахарно улыбался нам пан Наливайко, старшина секты, садясь в свой подержанный "мерс".

— Ласкаво просимо до нашего собрания!

А я опять вспомнил: "Вот так исчезают народы". Уже применительно к украинцам. Исчезают исподволь. Изнутри. Под звуки фортепьяно.

Опустим описание пляжных прелестей. Кто бывал на Черном море, и так легко представит. А кто не бывал — тому не перескажешь, как быстро здесь темнеет и зажигается первая звезда. Потом долго мерцает в одиночестве. А ты сидишь за столиком, покрытом клеенкой, пьешь чай.

Откинувшись на спинку стула, глядя вверх, вдруг обнаружишь:

Осень сквозь

Виноградную

Гроздь.

Виноград "изабелла". Гроздь налитая, едва не сочится, будто спущена с самого неба. Это вымя виноградное нащупываешь над головой, рвешь ягоды, будто вселенную, "яко теля" сосешь.

Цикады взбивают воздух. Шумит невдалеке море. Тишина.

И вдруг со стороны соседней дачи обрушивается многоголосый мужской запев:

— Ой! Та у святого недиленьку барзе рано-раненьку...

Голоса расходились от унисона до октавы, а верхний, "горяк", выводил тремолы невообразимые.

Такт отбивали ложкой по кастрюле.

То западенцы спивали. Карпато-руссы, как сказал о них Николай Григорьевич.

Уезжая на квартиру, он остерег меня, чтобы не контачил с ними и темнил, кто я и откуда. Ни в коем случае не говорил бы, что москаль. Хлопцы все, мол, бендеровцы. Все унаунсовцы. На заработки в Одессу приехали из-под Ужгорода, на Бугазе бетонщиками всю зиму вкалывают.

Страхи и опаски Николая порядком мне досаждали во все время нашего общения. Дух противоречия, долгий южный вечер располагали к гостеванию. Я рискнул. Пошел к соседям на огонек — в полном смысле. Печка во дворе сушняком топится. Газ отключен хозяевами для безопасности.

Парни оказались все деревенские, с виду одногодки, лет под двадцать пять. Угостили меня макаронами с мясом и самогоном. Песнями одарили. И главное, ни разу за весь вечер не заговорили между собой по-украински, в отличие от ученых соседей по купе в поезде Киев — Одесса.

Эти парни, еще их называют угро-руссы, произвели на меня впечатление родных по крови людей.

Мутит воду между нами придворная интеллигенция. Элита политическая. Это она, в лице угрюмых пассажиров купейного вагона, разъединяет, несет все беды. А иначе ей не с чего будет кормиться.

На свою дачу я вернулся за полночь.

В одной из комнат обнаружил пианино, открыл крышку, решил продлить музыкальный вечер какой-нибудь импровизацией. Нажал на клавиши.

Ужасные звуки расстроенной бандуры или гуслей, чего-то дикого, несуществующего в природе, пробрали холодком по хребту.

Колыбельной не получилось.

Утро. Идем на высокий мыс Большого фонтана к Спасо-Преображенский монастырю русской православной церкви. Островок родины для одесских русских. Полдень встречаем за молитвой. С моим Николаем Григорьевичем происходят невероятные превращения. Здесь, на территории монастыря, сутулости у него как не бывало. Глаза блестят. Шаг крепок. Жест порывист. Речь громкая, взволнованная.

— В прошлом году я здесь патриарха Алексия встречал. Какая служба была! Люди ночевали прямо под открытым небом.

К нам на скамейку подсаживается мужчина в белой рубашке и жилетке.

И словно бы что-то надламывается в Николае. Шея укорачивается, будто прорастает из груди. Он шепчет:

— Пойдемте отсюда. На бережок, что ли. В парк.

На значительном удалении от монастыря Николая Григорьевич, оглядываясь, объясняет поспешное бегство тем, что в соседе по скамейке признал подозрительного человека, возможно, гэбэшника. От таких лучше подальше держаться. Начальник в институте просил быть поосторожнее со своей русскостью. Начальнику "указивку" соответствующую сверху спустили.

Он сразу измельчал. Долго считал "копийки", чтобы купить булку к обеду. Но так и не решился. Иначе не хватит на трамвай. Я вспомнил: " Десять лет курятинки не ел, — сказал он, нынче завтракая со мной на даче и вожделенно, как ребенок любимое лакомство, оглядывая жареного бройлера.

Никогда бы не подумал, что в бархатный сезон на берегу Черного моря в хлебной Украине мне доведется воочию убедиться, как по причине бедности и бесправия разрушается дух русского человека — умного, талантливого, трезвого.

Мы шли по набережной вдоль кромки теплого курортного моря, и я думал, что еще один нажим украинских "наци", социалиста Медведчука, "у которого отец был бендеровцем", и до коллаборации моему знакомому один шаг.

"Вот так исчезают народы".

На горизонте в море сгусток туч был похож на смерч. И оттуда несло сероводородом.

— Очередной выброс, — пояснил Николай.

На дне "Русского моря" гигантское скопление этого мерзкопахнущего газа. Говорят, когда-нибудь обязательно случится экологическая катастрофа.

Пока что и удушающей политической атмосферы достаточно.

Страх за судьбу русских на Украине развеял другой одессит — Сааринен Владимир Юрьевич. Этот характер типичен для бойцовской части диаспоры. И встретил он меня молодцом. В камуфляже, полоски тельника в распахнутом вороту. Он — бывший учитель истории. Теперь с его убеждениями работа только в Вохре.

Получил увечье от ночного наезда машины за то, что русским патриотом не боится жить в самостийщине. Бунтует на уличных митингах. Устраивает пикеты. Обивает пороги посольств с жалобами на зажим прав.