Чтение онлайн

А мы назло, неведомо кому, пишем по старинке для тех, кто думает по-русски, ведет себя по-русски. И пьем простецкое пиво "Жигулевское", пьем и поминаем в песне про Стеньку. И хотелось бы крутого пивца, медового, например, да не хватает грошей; нужда заела….

И действительно, нужда любому человеку выю склонит, заставит под ногами искать золотинку. А еще семья подпирает, воспоминания гнетут, все мыслится, что ровная жизнь скоро вернется, а она хвост показала, — и адью. Писателю нынче край, с него последнюю шкуру снимают, хоть зубы на полку, ибо закрытый "союз герметиков" лелеет и холит лишь своих, хоть и бесталанных, но зато нахальных, бестрепетных и бесхребетных, кто при случае быстро вскинет над головой плакатик "Раздавить гадину", чтобы толкнуть президента на новый героический поступок. Такой плакатик — это печать благонамеренного, ярлык на "дворянство", т. е. быть при Дворе. У них везде над столом, где висел прежде портрет Пушкина, теперь Приставкин. Отпраздновав юбилей, сбросили поэта с корабля современности: перегрузка, слишком велик, кренит набок, можно потонуть с этим "антисемитом".

Казалось бы, богатая нынче книжная нива, косить-не выкосить, издательств расплодилось, как грибов: значит, книжное дело выгодное, но печатают лишь своих, кто в обойме иль кто преуспел в легком жанре желтого чтива, так любимого у "новых русских". Литератор консервативных взглядов — батрак, поденщик, живет на сухарях и воде, и никто из "герметиков"не поинтересуется: а как ты, братец, существуешь, да и жив ли ты пока? Лучше бы ты помер поскорее, так и дело с концом, меньше хлопот. Ибо Верхам выгодно, чтобы русский писатель согнулся в корчужку, замер, оплешивел и огорбател, порастерял волос и голос, стал похож бы на Жванецкого, виновато бы смотрел в пригоршню приказчика и боялся надсмотрщика; цензуры нет, но есть система духовных резерваций и таможен, когда копаются в твоей душе до самого донышка, а отыскав далеко спрятанную крупицу неблагонадежности, тебя отволакивают в отстойник.

Вот почему и не принимают закон о творческих союзах; тогда бы пришлось платить гонорары, печься о судьбе творческих людей, разрабатывать от сорняка культурную пашню, прислушиваться к искреннему, вовсе не радостному голосу писателя, отличать головню и овсюг от янтарного пшеничного зерна, ложь от правды, а совесть от бесчестия. А гонорары, батюшки мои, гонорары, смех и слезы, милостыня нищему. Хорошо, если на буханку хлеба и пакет молока заработаешь в день, как бы ни трудился ты, грешный. Так еще со всех сторон попреки, упреки, вопли: ату его, ату, за ляжки — кусь, за глотку — хвать! Догнали... И недоуменный вопль на всю Ивановскую: "Еще жив курил-ка-а!".

Герметики, поклонившись лукавому, строят свою Россию, во всем противную нам, где вольному человеку не достанется места, где жалости по маленькому человеку, Акакию Акакиевичу Башмачкину, тоже не будет до той поры, пока попускает Бог.

А русская душа, как и в давнюю революцию, вновь расколота ожиданием счастья (оптимизмом) и унынием от потерь (пессимизмом); вот убежали, смеясь, от чего-то надежного, покой обменяли на бурю, в которой погибают все надежды.

И как строить государство с таким растерзанным человеком? — думают герметики, отстраивая для народа герметическое стойло.

14 октября 2002 0

42(465)

Date: 15-10-2002

Author: Елена Хрущева

НА БЕЛОМ КОНЕ

Было время, когда, по легенде, в Вологде оставался один лишь резной палисад. Но художник Веселов упрямо писал деревянные домики. Домики с палисадом, беседкой, на каменном подклете, уютные частные жилища и унылые бараки. Почтенные вологодские, рафинированные тотемские, теплые устюжанские и суховатые великоустюжские. Зимой и летом, весной и осенью.

Под морозным зимним северным багровым небом девочка с котиком пробирается по заснеженному двору, а в серую оттепель ворона сидит на расшатанном заборе и проветривается вязанный из разноцветного тряпья коврик. Веселые полосатые половики реют в голубом холодном небе, как некие знамена домашнего деревянного уюта. Бабушка в красном платке стоит у причала, а из бани, где в царственном неглиже все еще нежится тотемская (как мне сообщил Веселов) Венера, выбирается пьяненький и котоватый ее муж в кальсонах и телогрейке, собираясь сказать какую-то пакость бабушке в красном платке; по реке Сухоне плывет пароход; виднеется далекий берег. Пустырь, доходный дом, одинокая шатровая колокольня: полнолуние. Красавица материализуется из волнующего розового весеннего воздуха; на столе художника — цветы в стеклянной рюмке. Белый конь резвится на улице. Что же такое в Вологде случается. Детское воображение моего ныне взрослого сына потряс конь на зеленом мокром берегу реки Вологды, убежавший, как показалось юному фантазеру, от клыковского Батюшкова у Вологодского кремля.

Смотрю в окно: золотая осень. Значит, скоро у Сергея Борисовича 50-летний юбилей и, следовательно, большая выставка в Вологодской картинной галерее. Творчество художника востребовано, многие его работы хранятся в музейных фондах и частных коллекциях России. За границей, впрочем, тоже. Помню, за Державу было обидно, когда во Францию отправляли серию великолепных зимних пейзажей, особенно жалко было тот, что с белой курочкой.

Все эти замечательные картины писаны в "свободное от работы время", поскольку юбиляр — сотрудник Вологодского филиала Всероссийского художественного научно-реставрационного центра им. акад. И.Э. Грабаря. В экспозиции выставки зритель увидит иконы, которым, да простит меня читатель за избитое выражение, Веселов подарил новую жизнь. Среди них "Деисус" XVI века из сельской деревянной церкви в Тотемском уезде, "Успение" XVIII века (огромная икона площадью 4 кв. м с миниатюрной живописью), минея "Октябрь" XVI века из церкви Димитрия Прилуцкого. Искусство реставратора состоит в том, чтобы это искусство было скрыто. Но сколько труда вложено, например, в минейную икону, раскрытую от трех слоев записей и перелевкасок.

Что же касается памятников монументальной живописи, то и к их реставрации причастен Сергей Борисович Веселов. Против картинной галереи высится Софийский собор с фресками XVII века работы Дмитрия Плеханова "со товарищи", жизнь которых продлили вологодские реставраторы.

Поезд до Вологды идет из Москвы 8 часов. Выставка открывается 17 октября в 17 часов.

Николай Анисин

14 октября 2002 0

42(465)

Date: 15-10-2002

Author: Николай Анисин

ТОСКА ПОД КАРАДАГОМ (Взгляд дилетанта на творчество поэта и скульптора Георгия Мельника)

Я люблю футбол и равнодушен к поэзии. Я с ходу могу вычислить самого классного игрока на поле, а отличить по текстам крупного поэта от мелкого у меня образования не хватает. И потому в поэтической Мекке — Коктебеле — я в минувшем году подружился с футболистом Георгием Мельником.

В молодости Георгий выступал в командах мастеров России и Украины, а в последние времена тренирует детскую футбольную сборную Коктебеля. После тренировок он, как правило, идет в парк Дома творчества писателей, где у него есть персональная скамья и пень. На сем пне камни с вулкана Кара Даг Георгий превращает в скульптуры красавиц и гномов, в змей и зверей.

Собственные творения Георгию по душе. Он сам бы на них смотрел да смотрел, но зарплата в Крыму у футбольного тренера ничтожна мала, и каждый вечер Георгий выставляет свои изделия из камня на продажу в центре коктебельской набережной — на так называемой Площади Искусств.

Я по вечерам в Коктебеле играл в теннис и, возвращаясь с кортов турбазы в Дом творчества, между прочим свидетельствовал Георгию свое почтение. Рядом с ним и его камнями нередко возникали бывшие футболисты — либо местные, либо приезжие курортники, которые в пору своего коктебельского отпуска не прочь с утра погонять мяч вместе с малолетними воспитанниками Георгия на их тренировках.

Явление вечернее собратьев-футболистов на Площади Искусств обыкновенно сопровождалось категоричной постановкой вопроса перед Георгием: что надлежит на закате солнца принять?