Чтение онлайн

Училась в школе с охотой, особенно увлекали история, литература и математика — спасибо преподавателям, которых помнит и по сей день. Получив аттестат, собралась в Ульяновск, в педагогический, но не хватило лишь балла, чтоб стать студенткой. Неудачу преодолела спокойно, работала в школе и продолжала готовиться, так что спустя один год была принята на юрфак в университет, но это уже в Казани. Радость была заслуженной, гордость — законной: в эти же двери входили когда-то Магницкий и Лобачевский, Толстой и трое Ульяновых... Учеба — на то и юность — промчалась быстро, распределили ее в Марийскую АССР, помощником прокурора. Там же и замуж вышла, стала мамой Андрея. Все — как у всех, если не принимать в расчет ворчанье отца, что избрала в мужья не татарина... Было обидно, но одолела и это: когда старик остался один, перевезла его жить к себе, старалась как дочка и как жена — и мужики сошлись душа в душу. Тогда поняла: чтобы с чем-то справиться в жизни, надо поверить, что это возможно.

Но если бы только мелочи быта пришлось преодолевать! На работе ее уже прочили в прокуроры, однако сперва должна была стать партийной, а с этим как раз-то и были свои проблемы. Нет, не на службе и не в райкоме — в ее, Насимы, душе. Еще ребенком, слыша, как сам Хрущев чернил и порочил Сталина, горько переживала эту несправедливость. "Я тогда думала: это же так нечестно и подло! Все лучшее из большого сталинского наследия так велико и значительно, что этим с лихвой покрываются все его прегрешения, — но нас о нем заставляли думать только плохое. Причем, поносили совсем не простые люди — допустим, мои родители или учителя — а те, кто повыше, сами же члены партии, еще вчера его возносившие, и это особенно поражало. Так что, входя во взрослую жизнь, когда у руля давно стоял Брежнев, я все равно очень зорко смотрела на этих людей, тем более руководящих. И часто, увы, замечала в них признаки перерождения, грозящего — страшно сказать — деградацией там, где тогда еще в самом деле народ видел честь и совесть эпохи..."

Конечно, она понимала, что беспартийных прокуроров не бывает, но, видимо, карьеризмом не отличалась, как каждый, кто больше привязан к семье, чем к любому креслу. Тем более, ради здоровья сына пришлось опять вернуться в Татарию, снова осесть в селе, и вопрос о ее партийности как-то уже лет несколько не всплывал. А тут еще грянула эта лукавая "перестройка", понес свою околесицу Горбачев, и ему, пустозвону, опять присягнули на верность такие, кто ждал от его деяний блага не для народа, а для самих себя. Она же, послушав разок-другой про "новое мЫшление", подумала: этот наделает бед похуже хрущевских...

* * *

Важно сказать, что как раз к тому времени, поработав и следователем, и юрисконсультом, она вдруг круто сменила профессию и оказалась в районной газете "Йолдыз" — "Звезда". Может быть, это те самые школьные увлечения враз и историей, и литературой как-то объединились в желании делать то дело, в основе которого и наблюдение жизни, и точность слова... Была и корректором, и переводчиком, и замредактора по дубляжу, сама писала статьи, следила за ходом баталий в центральной прессе. Послала даже письмо поддержки Нине Андреевой, разделяя позиции ее знаменитой статьи, поскольку нашла там немало суждений, очень тогда ей понятных и близких. Они переписывались, потом даже дважды встречались в Москве, на тех полемичных, разноголосых собраньях и съездах, где страсти кипели горячие и тревожные, так как все сущее рушилось на глазах. В газетах и с телеэкрана открыто шло шельмование строя, идеологии, тех коммунистов и патриотов, которые были такими не на словах, а встали, подобно фронтовикам, в ряды защитников Родины.

Вот это, почувствовала она, и были ее товарищи! И когда после августа девяносто первого перетрусившие предатели жгли и топтали свои партбилеты, ринувшись угождать "демократам", осатаневшим от беспредела, она уже четко видела, где и с кем навсегда ее место. Безусловно, с несчастной страной и народом, с уже запрещенной партией. В середине декабря, еще будучи беспартийной, участвовала в учредительной конференции по воссозданию компартии Татарстана. А еще через неделю — в роковые, последние дни жизни СССР — Насима Столярова стала коммунистом.

Это был шаг не сиюминутный, а взвешенный, выстраданный за долгие годы. Это был поступок. Тот самый момент в судьбе — и ее, и ей подобных людей — когда в ряды партии шли не с мыслью: а что же она мне даст? — но с твердым решением дать ей самой свои силы, свою поддержку. Партия очищалась от потребителей, от разложивших ее верхи паразитов, которых она, Насима, еще смолоду разглядела и так ненавидела, так ощущала в них знак беды. Беда и случилась, и вот теперь ее было нужно одолевать.

"Я понимала: как ни суди, а коммунисты — единственные, кто остается сейчас на позициях целостности государства и защиты всех интересов его народов. Их продолжали за это третировать, обвинять во всем, что было и чего не было, могли безнаказанно оболгать и поиздеваться на поле информвойны. Им было всех труднее, им требовалась поддержка."

Поддержку и помощь она несла и несет до сих пор с полнейшей отдачей. Хронику всех ее дел за минувшие годы в очерке не охватить — разве что можно назвать главнейшие. В огне девяносто третьего выпускала для земляков газету "Слово коммуниста", встречалась с ними в поездках по Татарстану, часто бывала в Москве, общалась с единомышленниками, вникала в работу патриотической оппозиции, вместе с нею росла, училась, боролась. А дома растила сына, взяла под опеку племянницу, дала приют одному из братьев — всем ведь тогда стало трудно жить. И продолжала делать газету, даже порою и не одну...

В девяносто пятом, по списку КПРФ, Столярова пришла в Госдуму. Депутатские дела потребовали не меньшей энергии, но она у нее всегда находилась, это уже давно стало жизненной нормой. Работала в Комитете по делам СНГ, возглавляла подкомитет по связям с Украиной. Снова поездки, встречи, работа с избирателями, море вопросов, участие сразу в двух внефракционных группах — "Союз" и "Границы России", в Комиссии Межпарламентской Ассамблеи по внешней политике.

Работалось интересно, многие начатые дела требовали развития, продолжения, она пошла на новые выборы, уже по одномандатному округу, но тут вдруг случилось такое горе — не стало сына, и вся кампания скомкалась, отошла на десятый план... Да и особой борьбы с конкурентом не получалось: Олег Морозов, поддерживаемый руководством Татарстана, в ответ на ее предложение вместе пойти к избирателям — пусть сравнят и сами решат, кто им сейчас важнее, коммунисты или "реформаторы", — откровенно ответил: "Я же себе не враг..."

Сейчас Насима Калимовна руководит аппаратом думской Комиссии по избирательному законодательству. Эта структура изучает практику применения такого законодательства при подготовке и проведении выборов и референдумов, вносит дополнения и изменения с целью его совершенствования. Вопросы, как можно судить уже по названию, рассматриваются острейшие. В минувшем году, например, Комиссия работала над новыми федеральными законами “Об основных гарантиях избирательных прав и права на участие в референдуме граждан РФ”, о выборах депутатов Госдумы России, ее президента. Сейчас готовятся дополнения и изменения в Уголовный кодекс и кодекс об административных правонарушениях, усиливающие ответственность за нарушения избирательного законодательства. У главы аппарата Комиссии работы всегда с избытком, но у нее в эти годы нашлось где-то время даже на книгу. "Это что, — спросили у Столяровой, увидя сигнал издания, — вхождение в новую избирательную кампанию?" Она улыбнулась: "Это моя работа."

Работа не только в рамках регламента, но также еще и по зову сердца и совести — это и есть теперь ее жизнь.

* * *

По совести, честно, порядочно — это всегда непросто, но все же и не в новинку для тех, кто вступал в жизнь тогда, когда совесть, честь и порядочность существовали не виртуально и не могли быть предметом торга или насмешки. Послевоенное поколение — Насима и ее ровесники — росло в атмосфере труда и нужды, но также — добра и братства, вошедших в души людей вослед пресветлой Победе. Неясно, откуда потом вдруг повылезли горлохваты-"шестидесятники", будущие крушители государства, но она к ним ни духом, ни возрастом, слава Богу, не относилась. У нее всегда были другие герои, свое измерение долга, свое понимание счастья. Смолоду было немало верных друзей, а дальше — любимый муж и любимый сын, ее ненаглядный мальчик. Он часто в детстве болел, и в первые свои годы шел на руки лишь к ней одной, больше ни к кому, как будто мог понимать, что здоровье и силу — так же, как саму жизнь, — даст ему только мама. В семье были радости и печали, будни и праздники, мечты и реальность — так жили все вокруг, так жила вся страна, еще ничего не знавшая о своем страшном грядущем горе. Большое и несусветное, оно ударило по всем нам, народ остался без Родины, мы ее просто вмиг потеряли. Но Насима за те жуткие годы потеряла вообще все. И всех.

Сперва, еще раньше, не стало матери. За нею ушел отец. Еще через несколько лет внезапно скончался муж. А в девяносто девятом, вполне уже взрослым парнем, покинул ее вдруг тот, кто один оставался смыслом и сутью всей ее жизни... Он был в Ленинграде с другом, неожиданно стало плохо, "скорая" — не успела.

А где-то в Москве в ту минуту схватилась рукой за кольнувшее сердце хрупкая женщина — с этого времени круглая сирота...

* * *

Разум не мог воспринять случившееся как явь. "Господи! — вопрошала она, потрясенная этой чудовищной, невероятной несправедливостью. — Господи, а меня-то, меня саму — зачем ты оставил жить?.." Небо безмолвствовало, душа ее тоже сомкнулась, окаменела, в ней вызревало страшное, роковое решение, единственный, как она ощущала, выход — во мрак и небытие... Подруга юности, Нина Жукова, знавшая, что Андрей еще маленьким был крещен бабушкой, разубеждала, как только могла, просила и заклинала, пока не нашла самый веский и мудрый довод. "Конечно, никто не видел, что т а м есть жизнь, — сказала она безутешной и отрешенной от вся и всех Насиме, — однако никто и не доказал, что такого нет. А значит, ты сможешь когда-то с ним встретиться, но жить обязана столько, сколько тебе отпущено, не подводить черту своевольно, иначе теряешь право на эту встречу." Послушалась, повидалась затем со священнослужителями, которых узнала когда-то по ходу своих депутатских дел. Отец Георгий, священник Черноморского флота и протоиерей Свято-Никольского храма в Севастополе, а также наместник Псковско-Печерского монастыря отец Тихон утешили, отогрели душевным словом и подтвердили: самоубийство — великий грех, во веки веков не встретишься с сыном...