Чтение онлайн

Оставалось жить несмотря ни на что. Спасибо, возле нее оказались вовремя те, кто помог устоять, выстоять, вновь обрести себя. Не то чтобы просто помогли — в полном смысле слова заставили ее жить. Это та же Нина Жукова, а еще — Валерия Никонова, Фарит Фарисов и немало других хороших людей. Особенно благодарна она Александру Ивановичу Салию, секретарю республиканского отделения КПРФ, председателю Комиссии Госдумы по избирательному законодательству. Это с ним вместе они восстанавливали компартию в Татарстане, вместе активно работали в КПРФ и в СКП-КПСС. Именно Александр Иванович предложил ей работать руководителем аппарата возглавляемой им Комиссии в те беспросветные для Столяровой дни... Была она, что называется, полуживая, и скорее, казалось ей, не помощницей, а обузой могла считаться. Но он говорил: “Надо!” на все ее “Не могу...” Смогла, втянулась, опять начала работать, делать дела и старалась быть больше среди людей. А еще — общаться с детьми и молодежью, отдать им свои нерастраченные тепло и заботу. А те к ней и сами тянутся. Вокруг Насимы Калимовны — комсомол Татарстана, студенты, молодые специалисты, особенно педагоги, как и сама она в юности. Ребята — наши, не поколение "пепси", а убежденный, толковый, добрый народ. В новогодние и другие праздники спешит она с ними по детским домам и школам, привозит подарки и сладости, несет детворе материнскую ласку — и вместе со всеми оттаивает сама. "Я просто стремлюсь для них делать все, что я делала бы для сына." А сын глядит с фотокарточек и в их доме, и у нее на работе, машет рукой, улыбается — значит, она поступает правильно. На нескольких снимках они вдвоем: в Ялте, на Волге, у Есенина в Константинове... На одном таком фото, цветном, веселом, плечистый сынок держит легкую, как девчонка, мать на руках. Держит надежно, уверенно, как вообще поддерживал в дружной их жизни, как поддерживает и сейчас, живя в ее мыслях и снах, в безмолвных их диалогах. "Ну как ты там, мама? — Тяжко, сынок. Не знаю, зачем живу. — Да что ты, родная! Ты столько вынесла, испытала, столько умеешь и знаешь — выходит, многим можешь помочь."

Многим — в ее понимании — это всем: малым и старым, близким и дальним, знакомым и нет, всему измученному народу и всей стране. Как ей, поруганной ныне Отчизне, можно помочь сегодня? Какие им вместе извлечь уроки из новой и старой истории?..

* * *

"Уроки нашей жизни" — так назвала она книгу, которую и посвятила памяти сына. Работа была нелегкой, потребовала огромного напряжения, массы материалов. Осмысливала и то, что дал депутатский опыт, и многое из обретенного раньше, и все, что приходится видеть вокруг сейчас. Свой путь к этой зрелой, глубокой исповеди Насима Столярова ясно и четко смогла обозначить уже в своем авторском обращении к читателю:

"Сознание своей неотъемлемости от судьбы нашей многострадальной Родины, уважение ее трагической и героической истории, глубокая благодарность труду и борьбе многих поколений наших людей, создавших мощную державу, настоящую новую цивилизацию... — все это вместе подвигнуло взяться за перо и поделиться сокровенным о нашей непростой жизни."

И дальше — действительно, сокровенное, то, что волнует, болит, не дает покоя. Развал великой Державы, лица ее врагов и образы спасителей — мнимых и настоящих. Разрушительные "реформы" и наша борьба против их сторонников. Насущные темы войны, преступности, геноцида. Пристрастные, со знанием сути предмета, раздумья над судьбами СНГ, Крыма, Союза России и Беларуси. Политическая борьба, лидеры, выборы. И все — глазами участника и очевидца событий, все — применительно к опыту и законам истории, с привлечением в единомышленники Пушкина и Достоевского, Маркса и Ленина, Ивана Ильина и Макиавелли. Что же до современников, то многих из тех, кто ей близок по взглядам и по делам, читатель увидит здесь же, на фотографиях разных лет. Рядом со Столяровой снялись Лукашенко, Зюганов, Варенников, Илюхин, Салий, Макашов, Бабурин... Есть тут, конечно, и Селезнев ("Что-то с ним обсуждаем в перерыве заседания..."), и Шаймиев ("У нас нормальные отношения, но человек этот очень непрост, я же знаю своих земляков..."), и даже Путин ("Отдала тогда кое-какие материалы по Татарстану, он обещал разобраться, но результата не было..."), и еще немало других. Заметно, что с нею — красивой, стройной, приветливой — иной раз просто любят засняться вместе, а уж фотографы тут и подавно рады стараться.

Да что вниманье фотографов — возникали симпатии и посерьезнее. Говрят, в поездке в Саудовскую Аравию в очаровательную посланницу далекой России безоглядно влюбился один аравийский шейх. Весьма знатный, высокопоставленный. Не отходил ни на шаг, предлагал руку и сердце... “Было такое, Насима Калимовна? — уточняю на всякий случай. — Поди, и караван верблюдов сулил в подарок?” Она улыбается: “Какие еще верблюды?.. Нефтяные скважины! Но все-таки отказалась. На Родине хочу жить. Работать. Иметь друзей. Беды и радости со своим народом делить”. Так ему и ответила. Да ведь и книгу свою тогда уже замышляла.

"Уроки" — первая книга Насимы Калимовны, но, признается она, на подходе уже и вторая. Тематика там не столь широка, хотя не менее актуальна: теперь это книга о молодежи. Той, которую Столярова видит и слышит, внимательно изучает и очень хочет понять. Похоже, что это издание тоже найдет общественный спрос, поскольку тема и впрямь важнейшая, и молодежь для автора — не объект досужего наблюдения, а живые люди, будущее страны, с которым она работает много и увлеченно.

Поразительная разносторонность, широчайшее поле познаний и круг интересов! Наверное, как беда не приходит одна, так и сопротивление всем этим бедам идет у сильных людей по нескольким направлениям сразу. Борьба так борьба, и отдать ей себя надо полностью, не оставляя зазора в делах и пауз во времени, иначе с тоской и унынием не совладать никогда. Столярова уходит в работу — раз, в заботы партийные — два, в проблемы детей, молодежи — три, фронтовиков-ветеранов — четыре, неужели мало? Простому смертному — невпроворот, но она нагружает себя и дальше. Плюс ко всему, что уже перечислено, да и то не вполне, в орбите ее бесконечных дел — восстановление культурных контактов народов России и всех ее соседей. Это органицация массы акций, развитие творческих связей, собирание мастеров искусств, возрождение незаслуженно "сброшенных с корабля современности" великих советских традиций в огромной, важнейшей области жизни. Речь, разумеется, не о маскульте, не о пресловутой "попсе", чьи бесконечно плодящиеся и резвые "звезды" прорвутся всюду и сами, а об искусстве серьезном — народном, классическом — настоящем. С помощью ей одной известных усилий, затраченных на подбор коллективов, поиски средств, обеспечение транспортом, размещение, аредну залов, рекламу, организацию публики — столичные исполнители едут в ее родной Татарстан, по городам Украины и Беларуси, их ждут в Крыму и в Сибири, снова в Москве. На ее необъятном рабочем столе лежат кипы заявок, смет, телеграмм, договоров, накаляются телефоны и факсы — и так до позднего вечера, ибо это уже работа общественная, и домой, в Митино, она уезжает только заночевать. Да и то ненадолго: в раннюю рань, до восьми, пока на Волоколамке и Ленинградке нет пробок, ее машина уже привычно летит к Охотному ряду. И снова — работа, в которой частенько ни перерывов, ни выходных...

* * *

Но появился зато у нее в этом деле еще один верный помощник, специалист да и попросту преданный человек. Это известный, талантливый пианист, хотя начинал он когда-то как рок-музыкант и был не менее популярен под сценическим именем Сеня Сон. И если уж речь тут зашла о нем, грешно не поведать историю давнего их знакомства — настолько она удивительна, если не фантастична. Когда мне Семен ее рассказал, мы с Насимой Калимовной еще друг друга не знали, и я уже позже услышал о том же случае от нее самой. Собранные воедино, их "версии" выглядят примерно так.

...Севастополь, крымское лето, уже довольно далекие годы. Обычный пляж, обычный мальчишка, резвящийся в черноморских волнах неподалеку от берега. Плавает он пока что не мастерски, но как удержаться от демонстрации удальства, если вон там, на пригорке, сидит какая-то девушка и смотрит в сторону моря. Возможно, она и постарше, возможно, и загляделась вовсе куда-то вдаль — он все равно рад лету и солнцу, ветру и брызгам, легкости и свободе! Ныряет, чтоб "достать дно", вразмашку плывет против волн, увлекается все сильнее — и внезапно чувствует, как вода накрывает его с головой, забивает дыхалку, заставляет на миг испугаться, а дальше... А дальше он помнит себя лежащим на берегу, видит толпу вокруг, чувствует, как ему помогают и отдышаться, и даже встать на ноги. Потом ему говорят, что тащила его из воды какая-то девушка, сидевшая вон на том бугорке, что здесь вот она со всеми стояла, но только-только ушла, а когда у нее перед этим спросили, как звать, ответила вроде бы: Насима.

Имя для слуха довольно редкое, и незадачливый Ихтиандр его навсегда запомнил. Да и как не запомнить! Тут уж сколько живешь — столько и вспоминай с благодарностью. Но ни тогда, в Севастополе, переполненном отдыхающими, ни потом, где бы ни был, когда повзрослел, учился, работал, увлекся музыкой, обзавелся семейством — не мог, понятно, даже мечтать, что увидит свою спасительницу: страна велика, а знает он только имя.

А Насима — через годы и годы — возьми да и стань депутатом Госдумы, а после — автором книги, известным публике человеком. Но точно ли это она и есть? Прямо кино какое-то! До книги Семен еще не решался ей позвонить, но тут рассмотрел фотоснимки и понял, что, кажется, не ошибся. Узнал телефон, позвонил, представился, рассказал о том давнем случае. Может, какие детали и подзабыл от волнения — да Насима Калимовна тут же ему их напомнила. Вскоре, конечно, встретились.

Он говорил мне об этом, как о каком-то чуде, и разве я мог ему возразить? Согласна и Столярова: надо же, через столько лет отыскались! А на мои уверения в том, что она ведь и впрямь человек необыкновенный, нацеленный, вопреки всем страданиям, на добро, на спасенье других, реагирует грустной улыбкой: да ладно, мол, все бы вам, журналистам, подвиги да героев искать. Так знайте — смеется уже от души — что я и сама тогда плавать только училась... И помолчав, добавляет совсем серьезно: "Поразительно тут другое: Семен в своей жизни тоже потерял сына... Несколько лет приходил в себя. Сейчас весь в работе, у меня к нему множество поручений. Это же помогает, я знаю..."

* * *

И опять я на миг ловлю в ее облике неизбывное материнское горе, которое всегда болит в сердце, одновременно и не давая, и заставляя жить. Нечто похожее вижу я при нечастых встречах и в лице мамы Евгения Родионова, русского воина-мученика, которого обезглавили изверги-ваххабиты, а его безутешная мать посвятила теперь свою жизнь заботам о сверстниках и соратниках сына — живых и погибших... А еще никогда не забуду такие же скорбь и спокойствие в ясных, навечно выплаканных глазах Елены Николаевны Кошевой, седой и прекрасной мамы Олега, познавшей и гибель юного сына, и добрую память о нем, и злую молву хулителей... А сколько еще таких матерей, от безвестной старушки у потускневшего фото — до великой и вечной Родины-матери на земле и святой Божьей матери над землей... Теряют детей — но все же в это не верят. Горюют по ним — но помнят светло и вечно. Сами страдают — но всю свою жизнь спасают других.

* * *

...Илья Глазунов в одной из бесед сказал Насиме Столяровой: "Вы знаете, когда я решусь написать Свободу, для ее лика я попрошу позировать Вас."

Выбор мастера всегда точен. Свобода, быть может, и есть наивысшая правда преодоления.

Николай Коньков

18 февраля 2003 0

8(483)