Чтение онлайн

Тимофей ДМИТРИЕВ. Речь шла не о том, чтобы просто издать некое количество хороших книг. Наш замах был больше — чтобы, в том числе и через издание соответствующей литературы, попытаться ввести в оборот идеи, которые представлялись нам важными для осмысления того положения, в котором страна и наш народ оказались на рубеже веков. И соответственно, в качестве дальнего прицела имелось в виду, что это будет способствовать определенной переструктуризации интеллектуальной среды, будет способствовать расширению горизонтов, появлению новых шансов и на осмысление сложившегося положения, и на его изменение. Имелась и ещё одна важная вещь. Речь шла о том, чтобы уйти от сложившихся практик работы со знанием, сложившимся в нашем обществе, когда знание рассматривается как некая самоценность, а его трансляция превращается в самоцель. Одновременно изнанкой такого положения было известное положение вещей, когда, выражаясь словами классика — "улица корчилась безъязыкая". Даже люди, которые пытались критически смотреть на социальную действительность, не имели средств и подходов для того, чтобы адекватно проанатомировать ситуацию и понять: можно ли что-то с этим сделать, и если да, то как.

"ЗАВТРА". Просвещение — вещь важная. Но значительная часть просвещенческого материала, в том числе и "Праксиса", — это тексты западных авторов, которые описывали ситуацию сорока-пятидесятилетней давности, даже если не брать авторов первой половины двадцатого века. Контекст, общество, даже климат — иные.

Олег КИЛЬДЮШОВ. Да, здесь приходится продвигаться вперед как бы ретроспективно. С другой стороны, осваивая "достижения" западной мысли давнего и недавнего прошлого, эту "ретроградную продвинутость" нужно только приветствовать. Ведь работая с текстами, что выходят на Западе сегодня, мы сейчас зачастую не понимаем тот интеллектуальный бэкграунд, на котором они основаны. А речь идёт уже об их обработке и так называемом снятии второго или третьего порядка. То есть без этого контекста сама русская рецепция новейших западных текстов, нынешних интеллектуальных бестселлеров, невозможна в адекватной форме. Это хорошо видно на некоторых примерах. Те книги, в отношении которых была уверенность, что они "выстрелят", иногда не получали достойной рецепции. Оказалось, что у такой работы должна быть определённая культурная "подушка". И без этого бэкграунда сама русская культурная ситуация будет оставаться неполноценной. Я считаю, что в данном случае единственно возможная стратегия — с одной стороны, издавать, делать актуальные бестселлеры, например, интеллектуальный хит Хардта и Негри "Империя". Но, с другой стороны, адекватная рецепция "Империи" невозможна без базовых текстов, например, без того же Альтюссера. Поэтому должна выходить не только "Империя", но и Альтюссер. Это неизбежный двойной ход — запоздалое просвещение, преодолевающее культурное отставание, и трансляция нынешних актуальных текстов. Тексты прошлого здесь обязательны, иначе ситуация будет "кривой" и в том смысле, что будут существовать табуизированные классики. Тогда обязательно кто-то назначает себя инстанцией, решающей — кого можно издавать, а кого нельзя.

В девяностые — да во многом и сейчас — была не только безъязыкая улица, был птичий язык самоназначенных экспертов, был язык официоза, был язык высокой науки. Но не было совместного языка самоописания общества, который был бы приемлем не просто для теоретиков, а с которым могло бы работать общество. Сегодня в нашей стране вновь начало складываться не просто классовое, но сословное общество, а инструментарий для анализа был изъят. Одно время все бросились читать великого социолога Макса Вебера, при этом его главная работа "Хозяйство и общество" в России до сих пор не издана!

"ЗАВТРА". Стратегия выхода из-под монополии "хозяев дискурса", как правило, зачастую сочетается с эпатажем. "Праксис" же работает спокойно, нешумно.

Тимофей ДМИТРИЕВ. У нас свой путь. Мы хорошо представляли, как устроено профессиональное сообщество людей, которые притязали на владение философским знанием. Подчёркиваю: именно притязали, но не владели. Смысл эксперимента, который мы затеяли, заключался в попытке апробировать какие-то новые социально значимые практики — как можно в обществе, где весьма жёсткий неолиберальный антисоветский климат, построенный по прошлой иерархической системе со стратегиями исключения, диффамации и т.п., делать свои проекты, отвечающие нашему представлению об интеллектуальной работе. И в то же самое время не пытаться вставать по стойке "смирно" при словах "Философия", "Культура" — чем у нас грешат многие представители академических научных кругов, для которых занятие определённого рода интеллектуальными практиками действительно является формой сакральной, а не операциональной. Ведь этим блокируется возможность социально-технологического применения знания.

Существовало сословие "посвящённых", которые притязали на то, что обладают сакральным знанием и правами на его эксклюзивную интерпретацию. И делали всё, чтобы оно оставалось тайным. Именно поэтому радикальное просвещение — не в смысле идей Кондорсе и Дидро, а в смысле взлома этих самоназначенных монополий, что происходит не посредством скандала, а за счёт выверенной, тщательной работы.

Иван ФОМИН. Сначала Гуссерль и Хайдеггер были доступны только в интерпретации отдельных уважаемых людей. Собирались полные поточные аудитории, лекции записывались на диктофоны. Потом люди сами стали читать тексты, в том числе и на иностранных языках. И очень часто я слышал такие реплики: "Ёлки-палки, это же нормальные понятные тексты, нет никакой эзотерики", то есть не было ничего такого, что порой нагнеталось трансляторами…

У нас зачастую господствует ретроспективный взгляд. Величие Маркса не в том, что он — "основатель марксизма". Это музеализация актуального автора, который предлагает инструментарий работы с тем, что происходит за окном. Маркс не стал заниматься копанием в белье Гегеля, Фихте и Фейербаха, но свои знания обратил на анализ современных ему ситуаций, проблем его общества, на то, что его окружало. Он попытался систематизировать, упорядочить, выстроить стратегии дальнейшего развития. Это и есть то, что нам сейчас нужно. Нам нужен анализ современности.

Олег КИЛЬДЮШОВ. Тогда действительно многие интеллектуалы вставали при слове "Хайдеггер", но операционально работать с ним не могли. А ведь тот же Хайдеггер предложил радикальную критику современности, западного Модерна. Но перевести ее на язык актуальной социальной критики в наших широтах никто толком не умел. Так, в начале девяностых я показал одному самоназначенному специалисту по Хайдеггеру некий текст под условным названием "Социология Мартина Хайдеггера". Он меня просто послал, заявив, что у Хайдеггера нет никакой социологии. То есть он не мог работать с философскими текстами иначе, кроме как повторяя, словно мантры, хайдеггеровские цитаты, — не говоря уже об экспликации радикальной социальной критики Модерна. И это было довольно типично. Но как только тексты классики стали широкодоступны — а "Праксис" активно поучаствовал в этом — исчезла монополия подобных самоназначенных инстанций.

В этом смысле радикальное просвещение — это демократизация. Если либерализм — игра богатых и образованных в свободу для себя, то демократия — это интересы большинства. После либерального приходит демократический дискурс. Это означает максимальное расширение доступа для каждого — кому это интересно, кто проходит минимальный образовательный ценз, тот может освоить эти тексты. Это демократизация поля интеллектуального производства. Это наше кредо.

"ЗАВТРА". Демократизация — это хорошо, но сегодня читательское поле объективно сужается.

Иван ФОМИН. Это не столько опровержение нашей позиции, сколько её подтверждение. Естественно, реальные социальные процессы идут по запаздывающей траектории по отношению к интеллектуальным процессам. Сейчас в смысле массового образования и просвещения мы пожинаем плоды той интеллектуальной политики девяностых, против которой, в частности, выступает "Праксис".

Современную ситуацию часто описывают как уникальную — мне кажется, что это неисторично. Возьмём Россию после Смутного времени, или период Гражданской войны, или же Германию после Тридцатилетней войны — запредельная атомизация, нации не было, выжженное поле. Тем не менее законы физики или социальной жизни никто не отменил. Убеждён, что, несмотря на произошедшие катастрофы, русский мир существует, у него есть свои уникальные интересы. Проблема в том, чтобы их адекватно выразить, опираясь на реальные социальные потребности людей. Этим мы и пытаемся заниматься.

Да, дело зашло достаточно далеко по пути разложения и дегенерации массового сознания. Это надо признать, и это, кстати, тоже дело интеллектуалов. К сожалению, когда у нас кто-то об этом начинает говорить, срабатывает клапан предохранения, и такого человека локализуют в позицию моралиста, сетующего на что, что "книги не читают", "классическую музыку не слушают". На самом деле, это гигантская проблема, производная от разрушения механизмов просвещения, которые так или иначе работали ещё в советском обществе. Это проблема деградации среднего социального человека, его среднего интеллектуального уровня. Западные страны пошли по этому пути гораздо дальше: у них есть поляризация — есть интеллектуальные элиты, которые по уровню своей оснащённости в целом превосходят российских интеллектуалов, но их средний класс по уровню дебилизации многократно превосходит наш средний класс. В этом смысле у нас ещё есть уникальное преимущество — это к вопросу о шансах модернизации — остаточное действие советской системы просвещения. Наш человек возраста тридцати-сорока лет на порядок образованнее, развитее, чем среднего уровня западное, не побоюсь этого слова, быдло. В России провал с поколением, чьё формирование пришлось уже на девяностые.

Тимофей ДМИТРИЕВ. Как любил повторять американский философ Джон Дьюи: "Философия должна прекратить заниматься проблемами философов, и, наконец, начать заниматься проблемами людей". Демократизация системы — это не точка, куда можно приехать, это процесс. Невозможно расширить книжный мир без расширения каналов трансляции и самого пространства читающих людей.

Если брать ситуацию, которую мы имеем на этот день и час, то опять-таки видим очень любопытные вещи. Мы видим, что внеблоковая издательская политика "Праксиса" оказалась справедливой и единственно верной. Мы видим очень показательную картину: все те рубрикации, в которые нас пытались загнать и симпатизанты, и недруги, рушатся. Рушится представление о том, что такое левое-правое, в чём могла бы заключаться левая политика, в том числе и издательская. Всё это оказывается сектантством и полным догматизмом. Оказывается, что правые авторы — тот же Карл Шмитт — могут научить очень умным вещам всех; я бы употребил здесь старое понятие — людей доброй воли, которые хотят блага своему народу, своей стране.