Чтение онлайн

Мифологизированные образы прошлых и современных правителей, т.е. личностей, властвующих в обществе, также обнаруживают ряд сходных черт. "Гражданам США всегда внушали мысль, что важнейшую и решающую должность в стране должны занимать люди незаурядные",— отмечает Э.Пессен: "Жизнь президентов служит примером и стимулом для подрастающего поколения... доказательством того, что честный труд не принижает человека, что высшие гражданские почести доступны трудолюбивым и целеустремленным". Биографии президентов, как правило, представляют собой описание "бедного, но честного малого", "одного из нас", восходящего благодаря своим личным качествам к вершине политической власти. Тем самым институт президенства рассматривается как воплощение "американской мечты", как реализация тех ценностей, носителями которых были колонисты "Мэйфлауэра".

Точно так же официальный источник "Res gestae diui Augusti" доказывал, что своей деятельностью Август воплотил в жизнь основные черты идеального римлянина: virtus, pietas, iustitia, clementia (мужество, благочестие, справедливость, мягкосердечие). "Август питал несомненный интерес к элогиям знаменитых римлян, которые были возобновлены и даже заново составлены, причем наряду с подлинными элогиями видных республиканских деятелей появились элогии легендарных царей, включая Энея".

Существует и явное сходство между мифологизированными образами Джорджа Вашингтона и Катона Старшего. "Миф о Дж.Вашингтоне призван обосновать единство американской нации и ее отличие от других наций... Как-то на день рождения маленькому Джорджу подарили топорик. Чтобы испытать свое новое орудие, он срубил одно из вишневых деревьев своего отца. Тот спросил его, не он ли погубил дерево. Джордж ответил: "Я не могу солгать, отец! Я срубил его своим топором!" Вишневое дерево... воплощает поэтическое воспоминание о старом отчем доме, о европейской цивилизации... Вашингтон, лидер революции, срубает дерево старой цивилизации, что символизирует освобождение Америки от протекционизма Англии. Мальчик, срубивший дерево, сам становится символическим отцом-основателем новой страны, новой культуры. Миф о вишневом дереве для американцев — это весьма развернутое определение их морального кодекса. Американцы вольны делать что угодно для достижения собственных целей. Но при этом важно соблюдать честность — она искупает вину",— пишет П.С.Гуревич. Но столь же откровенно и последовательно действовал герой Римской республики Катон Старший, а его фраза "Carthaginem esse delendam!", которой он, по преданию, завершал каждую речь в сенате (кстати, институт, существующий и в США),— еще более знаменита, чем признание Джорджа Вашингтона.

Сама концепция Pax Americana во многом перекликается с концепцией Pax Romana, a "конец истории", предложенный Ф.Фукуямой, — с "золотым веком" императора Августа. Специфически сближающей чертой выступает культурная экспансия Америки и Рима, использование апологетической "массовой культуры" как средства господства в общественном сознании других народов и стран. Эта черта особенно интересна в связи с глубинным "культурным вакуумом" порождающего ее общества и, как следствие, развитием "мозаичной культуры". Но основное сходство данных концепций заключается в сознательной консолидации различных групп господствующей элиты против классов угнетенных. И здесь "план Маршалла" оказывается вполне созвучным реформам первых Цезарей.

НОВЫЙ РИМ — РОССИЯ

Следует сказать, что вся отечественная культура, славянская письменность вообще и летописание в частности имеют во многом ромейское ("византийское") происхождение. Поэтому вряд ли вызовет удивление и соотнесённость русского политического сознания с его ромейским прототипом, который, в свою очередь, основан на всё той же римской традиции, "обогащенной" эллинизированными восточными верованиями через Евангелие с прописанным там принципом "Отдаать кесарю кесарево, а Богу — Божье". Более чем тысячелетняя история Восточноримской империи (Ромейского Царства) в этом отношении весьма слабо изучена, поскольку христианская парадигма "симфонии властей" в ее "византийском" варианте, реализованном прежде всего царствованием Константина Великого, на протяжении всего этого периода оставалась, по сути, неизменным лекалом, на которое накладывалось всякое новое царствование. "Катехон" (удерживающий) и "канонизация" (причисление православной церковью к лику святых) — выступали основными характеристиками власти ромейских царей в историческом времени. Не прошедший канонизацию властитель, по сути, утрачивал право именоваться "катехоном" в вечности. Именно поэтому византийская агиография в той части, которая посвящена святым носителям "империума", может считаться гораздо более существенным проявлением мифологизации истории, чем творения придворных византийских историков, ориентированных на следование "светским" образцам античности: например, таких, как Лев Диакон или Михаил Комнин.

Иными словами, образ Царя как святого воина-правителя, канонизированного Церковью, которая, в свою очередь, совокупно выступает как освященное Святым Духом Тело Христово, символически повторяет в историческом времени образ предвечного Христа, Богочеловека. В этой модели мышления все собственно "человеческие" слабости правителя могут отступать на второй план — подобно тому, как в евангельской традиции отступают на второй план и становятся бессмысленными все упреки фарисеев Христу, что "Сын человеческий" не соблюдает субботы и находится за одним столом с мытарями и блудницами.

В этой связи можно сказать, что русское политическое сознание имело не столько "земной", сколько "небесный" вектор, где исторические события (реальные или вымышленные — неважно) получали свое сверх-значение только через "оправдание верой" и "спасение души". "Слово" и "житие" — два самых распространенных литературных жанра на Древней Руси. При этом "слово" исходило, что называется, "от первого лица", а "житие", напротив, представляло собой, в сущности, "безличный", "с точки зрения вечности", уложенный едва ли не в канонические рамки рассказ о подвигах того или иного святого.

"В началh бh Слово" — гласит "церковнославянский" текст Евангелия от Иоанна, переведенный на "современный русский" в "синодальном" издании как "В начале было Слово". Еще раз стоит обратить внимание читателей на несовершенство и неточность подобного перевода, невольно (или вольно?) относящего все сказанное к некоему прошлому времени и, соответственно, к некоему всеобщему "началу". А в первичном для нас "церковнославянском" варианте слово "бh" означает нечто принципиально иное — то, что "было, есть и будет", а следовательно, и "Слово", о котором идет речь в Евангелии, не "было" когда-то, "в начале времен", а "было, есть и будет" в начале всего, что совершалось, совершается и будет совершаться в мире. Разница смыслов здесь совершенно очевидна, и она, видимо, во многом объясняет уникальность мировосприятия древнерусского православия, явленного в дошедших до наших дней "словах" и "житиях".

В качестве примера можно привести следующий отрывок из знаменитого "слова" князя Владимира Мономаха к Олегу Святославичу, датированного 1097 годом: "Господь наш не человек, но Бог всей вселенной,— что захочет, во мгновение ока все сотворит,— и все же Сам претерпел хулу, и оплевание, и удары, и на смерть отдал Себя, владея жизнью и смертью. А мы что такое, люди грешные и худые? — сегодня живы, а завтра мертвы, сегодня в славе и чести, а завтра в гробу и забыты,— другие собранное нами разделят.

Посмотри, брат, на отцов наших: что они скопили?.. Только и есть у них, что сделали душе своей... Не от нужды говорю я это, ни от беды какой-нибудь, посланной Богом, сам поймешь, но душа своя мне дороже всего света сего.

На Страшном Суде без обвинителей сам себя обличаю".

Мы видим здесь совершенно иное время: измеряемое не столько "летами" как линейным множеством, сколько, используя позднейший термин Лейбница, "монадой" человеческой души, прямо соотнесенной со всегда открытой для нее через Христа и во Христе вечностью. От этой монады, от ее "жизни-жития" только и может исходить "слово" как некий изначальный импульс, "дерзающий" открыть вечность не только для нее самой, но и для способных вобрать это "слово" душ других людей: родственников, единоверцев и т.д...

Иначе говоря, здесь мы встречаемся с принципиально иным типом политического сознания, нежели тип "западный", охарактеризованный в первом разделе настоящей работы. Более того, здесь мы встречаемся с принципиально иным типом самой истории, совершающейся прежде всего как история именно "оправдания верой" и "спасения души", а вовсе не история завоеваний, в том числе завоеваний независимости, свободы, власти, богатства и прочих благ "мира сего". Высшие нравственные ценности здесь совершенно иные.