Чтение онлайн

"Памяти Майкла Джексона" — один из самых динамичных текстов в плане соотношения личного и социального. Уловленный масскультурой образ может музыкальным рефреном гибельной композиции. Гибнет сам Джексон, поэт и страна: "Граждане шли, как на парад,/Скандируя: "Ельцин! Ельцин!"/А вечерами в программе "Взгляд"/Песни нам пел Майкл Джексон". Джексон "принес перестройку и гласность и прочие блага свободы". Уже умерший Джексон и еще живой герой — в соотнесении: "Вот он идёт походкой лунной/Задом наперед,/Каким я был тогда юным,/А нынче наоборот". Этот Джексон не имеет никакого отношения к музыке, он — знак абсурдного поражения: личного и коллективного: "На почту приходит лишь спам,/А больше ни хера./Майкл Джексон принял ислам,/Да и нам всем пора". Чудовищный Джексон — стереотип мира, который также пляшет к смерти, впрочем, как и сам герой стихотворения, безуспешно мечтающий о позитивных изменениях: "Пересадите мне черную кожу,/Сделайте пухлость губ,/Я в зеркале свою пьяную рожу/Видеть уже не могу".

В стране хорошо лишь иконам информационного антимира: Джексону, Диане, Литвиненко, бен Ладену. Русскому человеку нет места. В очередной раз он избит своей милицией, и не заступится ни ПАСЕ, ни Алла Гербер, ни Глеб Якунин, ни "Мемориал": "Не баптист я, не пятидесятник,/Не иеговист, не иудей./Я один из этих непонятных/Русских, всем мешающих людей" ("Русский шансон"). Герой под атакой — извне, изнутри. Герой не может выйти на линию фронта, потому что понимает: не победил себя. Надо в атаку, но, увы, не пускает собственная зависимость от многого, от безволия, в частности. Иногда удается прорваться через все кордоны, построенные миром-симулякром, и тогда вагант сближается — хоть чуть-чуть — с Иовом, способным вопрошать Бога, смешивать скорбь с бранью и сленгом: "Не ревет тревога,/Не берут менты./Подожди немного,/Отдохнешь и ты… (…) Только крикнешь в воздух: "Что ж Ты, командир?/ Для кого Ты создал/Свой огромный мир?/Грацию оленей./Джунгли, полюса,/Женские колени,/Мачты, паруса?"/Сомкнутые веки,/Выси, облака./Воды, броды, реки,/Годы и века./Где Он, тот, что вроде/Умер и воскрес?/Из лесу выходит/Или входит в лес?" ("Колыбельная бедных").

Красивее всего мир отражается в скорбной или саркастической строке, показывающей, что заброшенная в земные пространства душа, одетая в немощное, больное тело, способна искать только свои слова, отказываясь от официальной риторики. На вопросы "Колыбельной бедных" богословские ответы не требуются. Молитва здесь выступает в форме бытийной претензии, пробуждающей силу человека, не желающего смиряться с крушением собственной судьбы. Но эта высота встречается в творчестве Емелина редко. Чтобы стать новым Вийоном — трагическим поэтом-воином — надо победить в себе журналиста, зависимого от последних известий, и увидеть реальность в безобразии наготы, не утратив при этом способность требовать ответа у не совсем ясного, но, безусловно, существующего источника, и — действовать. Но это будет другая поэзия. Емелинские тексты отражают привычный для сегодняшнего дня русский путь: смеяться и зависеть от осмеиваемого. Болеть от алкоголя, черпать в этом недуге вдохновение, сокрушаться о своей роли маргинала, все проигравшего. И благословлять свое поражение в стихах.

Последние два десятилетия русской цивилизации стали катастрофическим искажением её привычного хронотопа, когда в результате тектонических движений истории от Империи одинокими островами отошли союзные республики; когда, по мысли С.Е.Кургиняна, наше священное первородство подменили чечевичной похлебкой и, тем самым, попытались сделать нас Иванами родства не помнящими. Но, вопреки всем законам энтропии, русская душа изо всех сил ищет спасительные пути, русский ум предлагает новые проекты бытия и сценарии будущего. Именно столкновением нескольких таких проектов и стал роман А.А.Проханова "Алюминиевое лицо".

Герой романа — Петр Степанович Зеркальцев — представитель так называемого гламура и самопровозглашенной элиты, избранность которой определяется не глубиной интеллекта, не болящей душой и ответственностью за происходящее, а блеском золотых часов "Ролекс" и драгоценных камней, инкрустированных в платиновые ручки "Паркер". Зеркальцев — журналист, ведущий на популярной радиостанции в режиме реального времени эстетствующие репортажи о новинках зарубежного автопрома и совершающий рекламные автопробеги по Западной Европе и США.

Автосалон — квинтэссенция столичной жизни — представляется Зеркальцеву храмом и консерваторией одновременно. Автомобиль же, становясь продолжением и подобием тела человека, незаметно порабощает его душу, превращается в золотого тельца, на которого элита готова беззаветно молиться, не осознавая в этом самое страшное из всех возможных "восстаний машин"...

Для очередного пробега Зеркальцев выбирает Volvo XC90, но маршрут на этот раз проходит по Руси-матушке, до местечка Красавин, где, по светским слухам, премьер Хлебопеков заточил в монастыре свою жену.

Путь, пролегающий через "бедные селенья", оказался полон недобрых предзнаменований и жутких легенд, сам же Красавин предстал перед Зеркальцевым "аномальной зоной", где временные пласты выстроились не в хронологическом порядке, а наслоились друг на друга, смешались, как отдельные кусочки мозаики. Здесь организовано театральное общество, Союз православных братств и Дворянское собрание, председатель которого, Голосевич, проглотил в юности царский рубль, отчего его лицо приобрело черты Николая II и покрылось серебром. Благородное собрание Красавина мечтает о восстановлении в стране монархии, убеждено в скором воцарении Голосевича, о чем свидетельствуют пророчества местного старца Тимофея, распятого большевиками. Этот легендарный старец явил собой воплощение русской идеи во всех её частных проявлениях и антиномиях: "В нем слились все русские потоки, все времена, все христианские и языческие верования. Андрей Рублев и наскальный рисунок. Святой Сергий и Лев Толстой. Циолковский и "Купание красного коня". Перелет Чкалова через полюс и Сталинградская битва. Молоканские секты и русские полярные ветры. И полярные звезды, и блеск весенних снегов, и золотая от одуванчиков земля. И пуля, летящая в затылок невинному узнику, и крик роженицы, и стихи Александра Блока про девушку из церковного хора".

Как антипод московского автосалона квинтэссенцией Красавина становится рынок-ковчег, который держит Голосевич. В центре рынка три продавца: русский, белорус и украинец. Они одновременно и сказочные старички-лесовички, и библейские сыновья Ноя, призванные после потопа разойтись в разные стороны света, чтобы дать жизнь новым народам. Восточные славяне пойдут проповедовать имперскую идею, чьей силой вновь будут объединены грузины, башкиры, таджики, якуты, чеченцы...

Но идейно-пространственная организация романа намного сложнее и не сводится к прямолинейной дихотомии двух миров одной страны. Местность вблизи Красавина окружена потаенными топосами, о которых президенты и цари предпочитают забыть, как о ненавистной вещи, заброшенной в дальний угол чулана.

Так, движимый какими-то неведомыми силами, Зеркальцев оказывается в обездоленном селении, бывшем колхозе "Алая заря", где жителям "ни добрый, ни злой человек не страшен", потому как уже "Богом обижены", где после пьяного выстрела в гнездо не живут аисты и не приносят детей. Повсюду, как тягостное напоминание о счастливом прошлом, "валялись разорванные автомобильные камеры и покрышки. Сбоку, в рытвине, на ободах, стоял ржавый грузовик, из которого вырвали и унесли все, что поддавалось изъятию". Эта картина, похожая на поле боя, свидетельство того, что в техногенном дарвинизме исторический выбор между ЗИЛом и Volvo (между доблестным трудом и праздным комфортом) был сделан в пользу второго. В местный магазин уже несколько дней не завозили водку, будто селянам дали последний шанс спастись; собравшись с силами, бывший председатель, обращается к людям с пламенной речью: "Прежде чем вас позвать, я не спал две недели, выпил шесть литров водки и вбил гвоздь в косяк двери, чтобы удавиться. Но я вогнал этот гвоздь по шляпку, постирал и надел белую рубаху, как моряк с "Варяга", и говорю вам: "Хорош! Кончай пить! Кончай матушку Россию пропивать! Кто мы с вами такие, русские люди или пьянь паршивая?"". Народ искренне воодушевляется, вспоминает былые успехи, клянется бросить пить, начать работать, создать сельхозартель. Кажется, что "философия общего дела" вновь обретена, но через несколько часов завозят водку, и народ превращается в лютого зверя, сорвавшегося с цепи: мужья гоняются с топорами за женами, сосед в кровь избивает соседа, и все умоляют о конце света. Это уже не некрасовская "пьяная ночь", а башлачевское "спим да пьём сутками и литрами". Зеркальцев бежит из русского апокалипсиса, и только Volvo XC90 получает вслед камень — "орудие ненависти, беды и беспомощности", пущенное озлобленным мальчишкой сквозь все пространственно-временные измерения.

Второй затаенный топос — деревня Блюды, где царит полная анархия и куда направляется Голосевич, ожидая коленопреклонения. Местные рыбаки давно побросали сети, но не стали апостолами, а уподобились сомалийским пиратам. Они обрели не свободу, а почувствовали первобытную волю и жить будут лишь до тех пор, пока есть патроны, не подчиняясь ни царю, ни президенту.

Бывший колхоз "Алая заря" и деревня Блюды — два трагических сценария русской Империи, наглядная картина затухающей цивилизации, фаза окончательного распада системы после ее намеренного расшатывания.

И через все эти топосы, преодолевая временные разломы и наросты, несет главного героя "птица-тройка" XXI века Volvo XC90: "Мой драгоценный ХС90 за эти короткие дни столько раз превращался в ковёр-самолет, Ноев ковчег, в верблюда пустыни, в серого волка, на котором я, Иван-царевич, мчался по заколдованному царству. Быть может, сейчас он превратится в боевую колесницу, подобную тем, на которых Ахилл сражался с Гектором" — таков репортаж Зеркальцева. Для посетителя московского автосалона название автомобиля вполне бесхитростно: "volvo" — латинский глагол "качусь", "ХС" (Cross Country) — "вездеход", а 90 — всего лишь определенные технические параметры. Но насельник ковчега увидит здесь совершенно иной смысл: глагол "volvo" имеет и второе значение — "храню в сердце". Если прочитать "ХС" не в латинице, а в кириллице, то это церковнославянское обозначение Христа под титлом. Не случайно один из персонажей говорит: "Россия всему миру упрек, потому что в ней Христос проживает". Как известно, в кириллической азбуке за каждой буквой было закреплено числовое обозначение. Число 90 обозначалось буквой "Ч", имевшей название "червь": "Какой червяк в нашем селе поселился и точит, точит каждый дом, каждую душу?" — мучаются вопросом жители разоренного колхоза. В итоге пишем "Volvo XC90", а читаем примерно следующее: "Храню в сердце Христа, вопреки червю, точащему душу".