Чтение онлайн

Время перестройки — это время, когда осуществлялась спецоперация — тщательно продуманная, хорошо анганжированная — по уничтожению империи. В уничтожении империи и заключалась философия перестройки. Это теперь начинают понимать, хотя и не до конца. Многие считают, что перестройка — это благое начинание Горбачёва, желавшего улучшить нашу жизнь, дать ей больше свободы, больше пространства, раскупорить те мешки, в которых была закрыта в Советском Союзе национальная энергия. И что эта якобы благая цель преследовала другую цель — сброса с российской метрополии окраин, которые, как предполагали референты Горбачёва, Яковлев, Шеварнадзе и другие политологи и конструкторы перестройки, были нерентабельны.

Но, расставшись с этими окраинами, мы расстались и с Украиной, с Белоруссией, с Великим Казахстаном, наполненным русскими городами, заводами, русским населением, несметными богатствами недр. И опять оказались по существу в чёрной дыре. Подобно синусоиде, русская история взлетает на вершины могущества в свой имперский период, а потом в русскую жизнь врывается игра свободных сил. И это, если говорить не очень точным, но современным языком, либеральные тенденции, стремящиеся децентрализовать империю. Империя разрушается. Мы попадаем в огромный исторический перерыв, в огромную чёрную дыру, где останавливается русское время. Но потом оно вновь возникает, вновь устремляется вперёд. И возникает следующая арка синусоиды, кажется, только для того, чтобы опять всё упало, разрушилось и кануло в небытие.

Это последнее пережитое нами трагическое низвержение времён перестройки девяносто первого года, когда ГКЧП было последним аккордом этой спецоперации. ГКЧП — таинственный проект, зашифрованный, о котором никто никогда не сказал правды. Это конструкция, которая завершала перестройку и передавала власть из реального горбачёвского имперского центра региональному ельцинскому. А всё остальное было сброшено с русских плеч. И вместе с этим сброшено 30 миллионов русских, оставшихся за пределами России, что сделало русский народ разделённым — это одна из величайших трагедий народа.

Когда Россия осталась без Украины и Белоруссии, казалось, что разложение продолжается, и сбросом окраин русская история не ограничится. Россия начала сбрасывать с себя Кавказ, Поволжье, Татарстан, Чувашию, Якутию, сбрасывать Урал, где губернатор Россель стал печатать свою валюту, и всерьёз стали поговаривать об Уральской республике. Россия начала сбрасывать Сибирь и Дальний Восток, которые абсолютно не нуждались в Центре. И весь массив территорий стал дышать, двигаться, скрежетать и рассыпаться. Тогда казалось, что русской государственности, а вместе с ней и русской цивилизации, пришёл очередной конец, очередная пустота.

И я, участник этих событий, всех смут времён перестройки, участник событий девяносто первого года (моими друзьями были ГКЧПисты), участник катастрофы девяносто третьего года — я находился с баррикадниками у дома Советов — испытывал панику. Мне казалось, что вместе с моими друзьями я выбран судьбой и Господом для того, чтобы видеть смерть моей Родины, необратимую смерть моего государства и моего народа.

Но постепенно, через величайшее уныние и, может быть, затмение, мне вдруг стал открываться тот факт, что русское государство не погибло, что оно переживает страшную рану, трагически кровоточит, но не мертво. Были факты, которые убеждали меня, что государство есть. В безумные девяностые, когда царствовал порок, когда демоны хохотали над тем, что сотворили с Россией, с русским государством, когда везде были обман, стяжательство, слабоумие, гедонизм, потребление, в эти периоды были и симптомы того, что русское государство сохранилось и после девяносто первого года.

Баррикадники, которые погибали у Дома Советов, казалось, погибали за Советский Союз. Это был последний арьергардный бой, который народ не дал в девяносто первом либералам и демократам, а с опозданием в полтора года дал его у стен Дома Советов во время восстания девяносто третьего года. И тогда баррикадники, погибавшие под танками и пулемётами Ельцина, казались последними солдатами Четвёртой победоносной сталинской империи.

Но когда восстание было подавлено, когда была принята кровавая ельцинская конституция девяносто третьего года, и демократы, торжествуя свою победу, провели первые думские выборы (я помню ночной зал избиркома, где они у мониторов подводили итоги выборов после свержения, сокрушения красной конституции Российской Федерации), вдруг выяснилось, что на выборах в Думу побеждают русские патриоты, государственники. Тогда побеждал Жириновский. Вслед за ним шли зюгановцы — КПРФ. У либералов оказалось с гулькин нос, победы у них не было. И либерал Юрий Карякин воскликнул: «Россия, ты одурела! » Действительно, произошло нечто, не укладывающееся в разуме: народ, который был расстрелян из танков, был запуган, скован симптомом страха вековечного, опять выбрал государство, выбрал русский патриотизм.

Тогда я понял, что баррикадники, которые погибли и были последними охранителями и солдатами Четвёртой красной империи, были и первыми — провозвестниками следующего русского государства. Таким образом сбылась формула священного писания: «И последние станут первыми».

А посмотрите дальше. Чеченские войны: сначала первая, потом вторая. Кромешная первая чеченская, которая кончилась предательским хасавюртовским миром. И вторая победоносная война, беспощадная, когда мы вынуждены были российский город Грозный посыпать вакуумными бомбами. Но она, эта война, показала, что государство у нас есть. В первую чеченскую это было не вполне очевидно. Тогда наша армия: несчастная, окровавленная, во многом беспомощная, собранная по ниткам из разных разорённых гарнизонов, — шла в наступление, но её предавал Черномырдин, который остановил победоносное наступление армии в горах. Из кинескопов демократов и либералов нашим солдатам и офицерам стреляли в спину. Положение было ужасным. Но произошло невероятное.

Почти мальчик, отрок Евгений Родионов, что служил на одной из застав, попал в плен к чеченским полевым командирам. И они этому юноше предложили жизнь в обмен на то, чтобы он отказался от своего нательного креста, от идеи русской, от служения русской армии, от России и перешёл в их ряды. Некоторые так и делали: спасая свою жизнь, брали гранатомёты и стреляли в своих вчерашних товарищей.

Евгений Родионов отказался. И ему отрезали голову. Матушка его, Любовь Васильевна Родионова, поехала в грохочущую залпами и боями Чечню, проникала сквозь заслоны и заставы. Нашла место захоронения сына, договорилась с чеченцами, которые его убили, отдала последнее — и вывезла обезглавленное тело сына в Подольск. Потом вернулась, отыскала голову сына и везла её домой в сумке.

По существу, Евгений Родионов, кому сегодня ставятся алтари, пишутся иконы, который ещё не канонизирован, но, несомненно, по истечении времени станет русским святым, явился в самое ужасное время примером того, что государство есть. Потому что, если нет ничего: нет России, нет армии, если нет русской истории, русского народа, а лишь пакость, мерзость, струпья — ради этого подвиги не совершают. И Евгений своей тонкой, наивной, детской, но, видимо, богооткровенной душой, понял, что есть более высокие ценности, чем его жизнь.

А если эти ценности есть, если нашёлся молодой человек, отдавший за них жизнь, — значит, страна жива.

Потом я понял, что у страны есть два блистательных полководца: Трошев и Шаманов. Это полководцы победы. Если у народа и страны есть святой и есть полководцы, значит, государство есть, держава есть, это предпосылки того, что империя будет возрождаться, что она дышит.

И, наконец, последнее, что меня поразило, что убедило меня в том, что есть государство и есть государствообразующий народ, есть целостность духовная, которая делает людей народом, — это гибель лодки «Курск». Та страшная беда говорила о том, что рушатся последние опоры великой советской оборонной техносферы и здесь ничего быть не может. Если атомные лодки идут ко дну, то нас ожидают бесконечные чернобыли, мы должны отказаться от своего прошлого, от своего настоящего.

Но вместо того, чтобы эта космическая беда разобщила народ, чтобы все бросились врассыпную, каждый хватался за свою соломинку, свершилось прямо противоположное: гибель «Курска» объединила вокруг себя весь народ независимо от того, левые или правые, красные или белые, православные или неверующие, мусульмане или атеисты, богачи или нищие, бомжи, которых к тому времени было немало. Это горе сплотило людей, показав, что народ есть, он соединяется в общее чувство, общее дело, свойственное нашему сознанию.