Чтение онлайн

Я довольно хорошо знала среду "золотой" молодёжи брежневской поздней поры — дочери и сыновья партийных руководителей были весьма близки к современному гламуру. И видела людей, работающих, к примеру, всю жизнь в зловонных цехах кожевенных крупных комбинатов: ворочающих тяжёлую мокрую кожу в ёмкостях с химическим раствором, изо дня в день; это были люди бедной жизни. И это в основном их дети проходили срочную армейскую службу в Афганистане.

А номенклатура жила уже отдельно от народа — и богатела, несмотря на борьбу со взятками и с "цехами": дети "цеховиков" откупались от армии вполне успешно. "Золотые" обзаводились справками из психбольниц. Они хотели служить своему карману, а не стране. И готовились они совсем к другой жизни — к вольготной, богатой жизни в мире западных "ценностей". На факультетах иностранных языков детей партийных начальников было больше всего.

В СССР времён Брежнева уже накапливался тот дурной личный капитал, который норовил легализоваться, который стремился узакониться, то есть из преступного перейти в открытый и неподсудный. А для этого требовалась помощь "заграницы" как в свержении строя, так и в свержении уже неудобной для обогатившихся верхов идеологии. Рамки социального равенства были давно уж тесными для них.

Нам, молодым, оставалось только наблюдать, как вызревает, как разбухает до критической отметки тот самый личный капитал продажной партийной номенклатуры, как он просится на волю и хочет иных законов — законов открытого, беззастенчивого его употребления. Народные волнения, начиная с 1986 года, были инспирированы верхами, рвущимися к завершающему этапу, — к окончательному и необратимому дележу богатств Союза.

Так приходило к власти Поколение Измены — измены интересам Державы. Со своей паразитической формой правления оно разрушило всё здоровое, что было. И успело создать за двадцать лет собственную, дичайшую и разнузданную, культуру. Сумело сформировать свою, генетически модифицированную литературу, не имеющую ничего общего с отечественной, природной. Взрастило некий книжный гидропон, не нуждающийся в почве…

Мы очень хорошо понимали, куда всё идёт. Ребята из нашего Литинститута отправлялись воевать в Абхазию, в Приднестровье, отстаивали в 1993-м "Белый дом". Но "…защищали не бугров", а страну от распада, как пел тогда Николай Шипилов. И в том же 1993-м уже писал иеромонах Роман: "Всё выше, выше пьедестал тельца, всё чётче зрак насильника и хама!"…

Поры молодых иллюзий у нас не было.

"ЗАВТРА". Для чего, для кого вы пишете — стало ли это другим? Другой адресат, другие цели…

В.Г. Идея произведения первична. Эта идея требует воплощения, вне зависимости от того, понравится она кому-то или нет. А дальше — как повезёт. Сам автор может взять да и сжечь написанное, были случаи. Но это не значит, что он писал для растопки печи.

Современникам чьё-то очень глубокое произведение может вообще не открыться. Или они примутся истолковывать его вкривь и вкось… У нас "Горе от ума" А. Грибоедова ещё не расшифровано как следует. Каждое поколение открывает лишь какую-то новую смысловую грань. Но произведение — это призма, множество граней которой соотнесены таким единственным образом, что в сердцевине рождается луч. Играет луч — живёт произведение. И к этому лучу аналитики приближаются долго, очень долго, пробуя разгадать его природу. Ну, до тех самых пор, пока не обнаружат, что нижней и верхней плоскости у этой призмы — нет…

В самом творчестве заключена глубочайшая тайна. Тут сложному автору рассчитывать на немедленное и полное, массовое понимание было бы наивно… Поэзия Юрия Кузнецова, например, столь многомерна, что современность лишь разволновалась от неких необычайных бликов и пока рассматривает их, полагая, будто громадные, грозные кузнецовские смыслы у неё все — на ладони. На самом же деле — это мощнейшая поэзия будущего века России. Не этого…

Великую Ольгу Фокину у нас — то поставят в один ряд с теми, кто рифмует "розы-берёзы", а то и такой сомнительной чести не удостоят. Глубинные произведения современность, замордованная ростом цен, считывает плохо, воспринимая куда живее что-то более плоское... Надмирный дар Николая Тряпкина оценивается у нас пока лишь в первом приближении. А по своей значимости его творчество приближается к фольклору — к народному языковому и смысловому, жанровому богатству, глубин которого нам в полной мере и вовсе не постичь: мы ведь, удаляясь от старины, теряем ключи от мифа… У народа нам ещё — учиться и учиться, и уж никак не лезть к нему в учителя-благодетели, потому как сокровища Слова все — у него, раскрытые — и потаённые.

С современной прозой то же самое, что и с поэзией: и видящие не всё в ней видят, и слышащие — хорошо, если слышат хотя бы отчасти, в таком случае художнику крупно повезло уже при жизни.

Нет, прочесть серьёзное прозаическое произведение — не стакан воды выпить наспех да утереться: употребил, дескать… Каждое поколение видит созданное кем-то лишь со своей колокольни. А вернее было бы — с неба. Только такая точка обзора нам не вполне доступна.

"ЗАВТРА". А ваши творческие задачи как-то изменились?

В.Г. Задачи меняются у прозаиков, которые выстраивают собственную литературную судьбу самовластно, применительно к нахлынувшим условиям, к новым потребностям своего и общественного проживания. Они мимикрируют под среду, иногда — талантливо. Иное у литераторов долга — у рекрутов, несущих литературную повинность: сказать то, что не сказано уходящими с лица земли бесследно. Сказать за тех, чья правда оказалась затоптанной, умерщвлённой или искажённой. Долг в том, чтобы живые голоса бесправных были высвобождены из немоты небытия. Чтобы лишённые возможности открыть миру то, что с ними творилось, были услышаны всё же в будущих временах и явились новым поколениям зримо…

Могли ли меняться творческие задачи у Константина Воробьёва, бежавшего из фашистского плена, знавшего, как просто обрываются людские судьбы? У Варлама Шаламова, автора "Колымских рассказов"? У Валентина Распутина — свидетеля разорения и гибели крестьянского сибирского уклада? У Леонида Бородина, чьё представление о религиозном государственном устройстве испытывалось лагерями?

Гарегин Симонян, прошедший сквозь грузино-абхазскую бойню, Александр Шмидт, потомок ссыльных немцев, карагандинец Владимир Шемшученко, в затылок которому смотрят бессмертные репрессированные, — могут ли все эти литераторы писать на потребу, на продажу, на спрос? Полегче, позанятней, поигривей?

Таким, писателям-рекрутам, все задачи даны изначально. Не они выбирают судьбу, а судьба выбирает их. Она, как собака-поводырь, выводит их на то, что они должны пережить и уразуметь.

Ответственность за Слово на этих путях — огромная, а сопротивление среды — ужасное: и со стороны литераторов трафаретного мышления, и со стороны гонителей народной правды, не угодной тому или иному политическому режиму, клану или течению. Но на чувстве долга, конечно, писался мною и "Большой крест" — о голоде крестьянского Поволжья времён коллективизации, и "5/4 накануне тишины" с лагерной тематикой, и "Спящие от печали" — о русских без Родины, доживающих век там, где разрушено градообразующее производство.

"ЗАВТРА". Работать на неостывшем материале, на ещё кровоточащих ранах Отечества многие прозаики не рискуют. Это — как полевая хирургия. В "Спящих от печали" тема распада Советского Союза раскрывалась вами без применения анестезии. 

В.Г. Я видела эти брошенные города, погибающие по всему бывшему СССР. Они умирают, как при наводнении. Жизнь исчезает сначала понизу — тьмою охватываются первые этажи. Оставшиеся без заработка, без магазинов, без отопления, без электричества люди переселяются всякий раз выше, в покинутые кем-то квартиры. А в нижних уже сорваны двери, выломаны рамы; там — ни души. Спустя месяц видишь, проезжая, — тьма поднялась ещё, охватила, омертвила и вторые этажи. Лишь на третьем, четвёртом разглядишь какое-то движение — увидишь мерцающий огонёк свечи, отблеск опасного костерка на бетонном полу…

Нередко дети становились единственными кормильцами семей, не имеющих ни средств, ни возможностей выехать оттуда. Малолетние попрошайки шли с вокзалов, через многие пустынные километры, пешком, чтобы что-то съестное принести своим безденежным родителям на те самые верхние, чуть живые, этажи…

Из радиоактивных зон Чернобыля граждан Белоруссии спасали, вывозили, отселяли на новое место жительства. Для этих же людей никакого мало-мальского места на земле не было предусмотрено вовсе. Нигде… И безродные матери-одиночки с грудными детьми на руках — сколько же их пропадало пропадом в тех пустых городах — без поликлиник, без милиции и уже почти без людей! Захожий бродяга мог оживить там бывшую благородную библиотекаршу или убеждённую комсомолку-нормировщицу глотком вонючего вермута из своей бутылки, осчастливить какими-то калориями — на тех этажах без света и отопления. А мог и прибить — за несговорчивость… Что уж тут говорить о больных, о стариках, загнанных в петлю ельцинизма?! И пока наш народ, мой народ, терял всякое человеческое обличье, невиданно обогащались на беде миллионов другие — роскошествующие поныне…