Чтение онлайн

Раздались яростные крики:

– Смерть ему! смерть!

Отравитель сразу присмирел. Он начал стонать: „Простите, мусью Дюпон, простите!", ожидая, что тут-же будет линчеван сторонниками этого замечательного ли­дера.

– Смирите ваш гнев, граждане и гражданки, — произнес Дюпон. — Я сейчас докажу вам, что этот не­счастный не в силах сделать мне вред и что мое кол­довство сильнее его заклинаний.

Сказав это, он высоко поднял стклянку.

– Я это выпью.

– Нет! — простонали собравшиеся в невероятном волнении.

И Дюпон выпил, потом с презрением бросил пу­стую фляжку распростертому преступнику.

— Убирайся, — сказал он. — Дайте ему уйти, — при­казал он толпе, с величественным видом.

Затем он прищелкнул языком.

Восхищенная толпа понесла его, как триумфатора. Негритянки осыпали его цветами и он всех их пере­целовал. Бал там-там продолжался всю ночь, при свете подвешенных к ветвям манговых и хлебных деревьев венецианских фонарей. Избиратели были все пьяны и очень довольны, что нашли великого колдуна. А вели­кий колдун удалился с несколькими друзьями, и все они от смеха надорвали себе животы.

В стклянке вместо яда была просто малага.

Санта Лучия.

Хижины прячутся в зелени бананов. В воде ка­нала отражаются стройные пальмы. Дорога вьется змеей по берегу потока, скрывающегося под сенью бамбу­ков и лиан. Мы обливаемся потом. Воздух пропитан влагой.

Улицы полны крика и споров. В этой духоте люди постоянно находятся в брожении. Воняет тухлым жи­ром и мускусом.

Две маленьких проститутки, одна черная, другая му­латка, расхаживают в оборванных белых платьях. Они говорят мне: „Приходи к нам“. Я пошел за ними. Они жили в хижине на столбах, в глубине грязного двора. Ветхая занавеска разделяла комнату на две части. Оставалось места ровна столько, чтобы поместиться на ящике. Я не знал, что сказать. Они улыбались. Я дал им папирос и один шиллинг. Потом, стараясь яснее выражаться, сказал: „Уже поздно. Пакетбот скоро от­плывает. Я должен итти“. Мулатка покачала головой, и, взяв меня за руку, увлекла за занавеску. На сеннике спал, завернутый в дырявую простыню, ребенок. Жен­щина, не говоря ни слова, легла рядом с ребенком и подняла юбки. Но я отвернулся и отвел руку, которую она мне протягивала. На пороге молча караулила ее черная сестра и не старалась меня удержать.

Тринидад.

— Вест-Индия! — пробормотал я, разваливаясь в бес­шумном автомобиле, мчавшем меня по узкой улице с многочисленными магазинами. Вот прекрасная лавка, где навалены пряности и табак из всех стран. Пахнет корицей и инбирем. Покупая папиросы „Капстан“, ко­жаный чемодан и морскую фуражку с большим ко­зырьком, я вспоминаю начало одной книги Конрада и испытываю чувство удовлетворения находиться в го­роде, где все можно достать, где все говорит о ком­форте и где сейчас, в холле отеля я получу освежаю­щий лимонад.

Но мы проезжали мимо довольно высокой серой стены. Сквозь полуоткрытую дверь видны железные решетки. Кажется это тюрьма. В ней даже есть пре­восходная виселица.

Здесь вообще довольно часто вешают, так как здесь очень много китайских и индусских рабочих. Саванна! Эта лужайка с белыми площадками для тенниса, окай­мленная темными горами, где под пальмами, банианами и манговыми деревьями мирно пасутся бесчисленные коровы, кажется пародией на швейцарские пейзажи. На скамейках сидят темнокожие кормилицы всех оттен­ков и белокурые дети. Вот целый пансион цветных де­виц. Вот индусы, выкрашенные красной и голубой кра­ской, и их жены, с тонкими чертами лица, с золотым кольцом, продетым в нос. Проходит партия арестантов, в. серых полотняных куртках и ярко-желтых шапках. На груди у них крупными буквами написано: „тюрьма"; они скованы попарно железными наручниками.

Виднеются дома среди ажурной зелени, с гроздьями цветов, красных, как пламя и цветов инбирного де­рева. Дома разного стиля, одни белые, совершенно про­стые, другие совсем, как на Ривьере. Есть даже на­стоящий шотландский замок. В королевском парке пьют чай и глядят па проезжающие экипажи. Скользят лег­кие автомобили. Одним из них управляет красивая белокурая девушка, с непокрытой головой; мелькают муслиновые платья и большие светлые шляпы.

Дальше негритянский квартал по дороге в Санта- Анну. Разбросанные маленькие деревянные хижины, все в цветах. И, наконец, китайский город, с низкими домами, кишащий народом, где подготовляются разные возмущения.

Но в Тринидаде царит порядок. У въезда в губер­наторский парк стоит конный полисмэн-негр, в белой остроконечной каске.

Вот целая семья индусов в автомобиле, женщины, с золотом в ноздрях, закутаны в яркий муслин.

Джонсон объясняет мне: — Это выскочки Тринидада бывшие кули, приехавшие на эмигрантском судне, ко­торые теперь стали миллионерами. Недавно в Ост-Индию ушел корабль, на нем было восемьсот пассажи­ров, скученных в междупалубном пространстве, как скот; всё возвращавшиеся на родину индусы. У некоторых в банках остались вклады в тридцать тысяч долларов.

Завтрак в клубе. Превосходная рыба и первосорт­ное вино.

Джонсон и его брат,—багрово-красные лица, — бес­конечно любезны, скупы на слова. Какой-то француз, одетый в куртку цвета „хаки“, с орденской ленточкой, что-то рассказывает, размахивая руками. Он, видно, пе­дант и как пустые люди, у которых не хватает аргу­ментов, беспрестанно повторяет: — Я подчеркиваю... я мог-бы без конца приводить примеры... мог-бы указать на тысячу случаев... — Это маленький, живой брюнет. Англичане слушают его и молча пьют.

Прошел дождь. Автомобиль мчится среди густой глянцевитой зелени, издающей сильный запах. Эта, про­питанная влагой, перегретая земля находится в со­стоянии постоянного брожения. Мы проезжаем мимо плантаций кокосовых деревьев, с их тяжелыми, похо­жими на стручки ветками, в тени которых висят точно огромные разноцветные орехи.

Вот рощи апельсинных деревьев. Стоит только про­тянуть руку, чтобы достать золотистый шар. Ручейки, с берегами, заросшими бамбуком, толщиной в челове­ческую ногу. Виллы, утопающие в цветах, разнообраз­ной окраски, темных, пурпурных и лиловых.

По грязной глинистой дороге, навстречу нам, идет плантатор. Это англичанин, с круглым, потным лицом. На нем открытая на шее рубашка и холщевые штаны.

В зубах трубка. В руке нож. Фетровая шляпа. Очки. Он смеется, протягивая открытую ладонь к кокосовому дереву, сучья которого гнутся от тяжести плодов. Все здесь растет без всякого ухода.

Солнце проглядывает сквозь тучи. Сильно пахнет землей. От ветки отрывается апельсин и надает с глухим шумом на кучу гниющих листьев. На небе радуга.