Чтение онлайн

Надзиратель разрешил мне подойти к каторжникам, чтобы снять с них фотографию. Я угощаю их папи­росами. Смуглый сейчас же принял подходящую позу, упершись рукой в бок. Высокий стоял с высоко под­нятой головой. Один из надзирателей пожелал также быть сфотографированным.

Тяжело глядеть в глаза людям, на которых обру­шилось большое несчастье или неумолимая кара. Бывают богачи, которые не могут дать милостыни без того, чтобы не покраснеть.

Мы разговариваем совершенно просто, но крайней мере они.

Я спрашиваю:

— Это англичане вас поймали?

— Да, нас было десять на одной лодке. Море вы­бросило нас на берег. Мы не знали, куда попали. Целую ночь мы должны были удерживать лодку руками, чтобы она не разбилась о камни. На рассвете мы уми­рали от усталости. Нас осталось трое. Остальные ушли. Может быть они доберутся до Венецуэлы.

— Если не умрут с голоду во время пути, — добавил философским тоном каторжник с каштановой бородкой.

Затем они стали говорить с надзирателем, возвра­щавшимся из отпуска. Они сообщали ему новости про каторгу.

– Давно вы оттуда уехали?

– Вот уже шесть месяцев. — Вы не знаете о смерти надзирателя X...? Его зарубили саблей... Ж... переведен в летучий отряд... Надзиратель Ф... стрелял в такого-то...

Надзиратель, добрый малый, покачивает головой. Они мирно беседуют, как возвращающиеся из отпуска солдаты или как рабочие, которые принимаются за ра­боту. И надзиратели, и каторжники — одного поля ягода. Нельзя сказать, чтобы беглые были удручены своей неудачей после трех недель "тяжелых работ" в Демфаре. Они рады вернуться назад. Как трудно прочесть что-нибудь на этих бледных лицах.

„Потерянный Ребенок".

Медленно по волнующемуся светло-зеленому, местами желтоватому, морю, с отливающими лиловым цветом по­лосами, мы приближаемся к стране каторги. Каюты превратились в невыносимые бани. Сильный теплый ве­тер дует всю ночь. Я думаю о беглых, для которых солнце взойдет завтра уже над тюрьмою.

На рассвете мы находимся в виду островов Спасения. Это темно-красные острова, с редкими пальмами и кокосовыми деревьями. Дома, выкрашенные охрой, принадлежащие управлению каторги, как, впрочем и все, что здесь находится. К пароходу причаливает лодка, чтобы принять почту; на веслах каторжники, по пояс голые, с татуированным телом.

Они показывают разные мелочи, бутылки, корзинки и выкрикивают с лодки их цену. Жандарм покупает ко­косовый орех с резьбой. И при этом извиняется:

— Двадцать пять су! Это не дорого. Любопытно посмотреть. Ведь это работа каторжника.

Одетые в белое, люди, в шлемах, с орденами, подни­маются на палубу.

Мы только-что обогнули островок „Потерянного Ре­бенка". Это нагромождение красноватых камней, на ко­торых находится маяк. Двум каторжникам поручено следить, чтобы фонарь был постоянно зажжен. Они жи­вут на десяти футах скалы, о которую разбивается бур­ное и теплое море, кишащее акулами. С одной сто­роны перед ними бесконечное желтоватое пространство воды, с другой — узкая полоса земли. Раз в неделю им привозят провизию, после чего лодка уходит. Акулы хорошие сторожа. Эти два человека живут тут одни, с камнями, водой и фонарем маяка, Раз как-то один убил другого. Когда пришла лодка с провизией, то на­шли убийцу, который оставался в продолжение трех дней один с трупом.

III.

ПОЗОРНАЯ КОЛОНИЯ.

Кайена.

Выкрашенная красной охрой казарма среди темной зелени унылого Сеперу. Широкая бухта, в которой можно двигаться только с помощью лота. Густая и желтоватая тина. Беспокойные, палящие лучи солнца, подобные расплавленному свинцу. Растущие полукру­гом по берегу деревья. Светлые дома. Чувствуешь себя отрезанным от остального света, затерянным на­всегда в пустыне, полной горя, позора и лихорадки.

На пристани наигрывает музыка. Целое сборище белых и черных толпится на помосте. От него отде­ляются три негритянки, одетые в красное, желтое и лиловое, с головами, повязанными яркими мадрасскими платками. У них в руках убранные зеленью цветы, похожие на змеиную кожу. Высокий негр, худой и расхлябанный, стоя, играет на трехструнной виолон­чели, ему аккомпанирует корнет-а-пистон и кларнет.

Залитая ослепительным светом, процессия дви­гается, с музыкантами во главе, по каменистым углуб­ленным улицам. Почва повсюду кроваво-красного цвета. Дома по большей части деревянные, вблизи кажутся грязными и отвратительными.

Большая площадь, заросшая буйной раститель­ностью, в которой кишат травяные вши, обсаженная гигантскими пальмами, с длинными белыми стеблями, на конце которых на фоне бледно-голубого, но жар­кого и ослепляющего глаза неба покачиваются букеты зеленых и рыжеватых цветов. Наверху гнездятся „стервятники", которые загаживают землю едким пометом.

Крики, возгласы, речи... речи без конца, преры­ваемые звуками музыки. После речей музыканты до­пивают остатки пунша.

Затем обширные, пустые комнаты колониального дома; зеленоватый лимонад в громадном стакане; по­качивание на качалке; поиски сквозного ветра; окна: без рам, с опущенными жалюзи, сквозь которые, не могут проникнуть смертоносные лучи полуденного солнца. Служанка, уроженка Мартиники, убирает со стола. Ей около тридцати лет. Глаза у нее светло­кофейного цвета; ее сильно курчавые волосы разде­лены пробором с двух сторон и собраны в шишки с воткнутыми в них золотыми булавками, которые поддерживают оранжевый мадрасский платок. Затих шум разговоров, в комнате царят полумрак и тишина, все успокоилось. Это время сиесты. Но большая муха своим жужжанием заставляет вскочить спящего.

Меблированная комната.

В этом городе или, вернее, местечке, где. нет ни одной гостиницы, я нанял комнату у одного сирийца. Эта комната громадная, и вся сквозная, как курятник. В ней три окна, или, выражаясь точнее, три, заменяю­щих окна, больших отверстия.

Две кровати, с красными одеялами и раздвижным пологом от москитов. Но ни одного кресла, которое не было бы качалкой. На вешалке висит портрет маршала Жоффра, писанный масляными красками. Стены оклеены рекламами парфюмерных изделий. На мебели разбросаны пыльные книги: „О проституции в Париже" в двух томах и „История искусств“ — Виле. На комоде дребезжат при каждом шаге разнообразные стеклянные вещи, целая горка бокалов, ваз, цветных безделушек (мой хозяин, сириец, торгует всевозмож­ными вещами). При малейшем движении раздается мелодичная музыка — точно звенят хрустальные коло­кольчики.