Чтение онлайн

Моя хозяйка — сборище грязных тряпок, желтое лицо под черным тюрбаном. Болтливая, как неаполи­танка, она так и сыпет непонятными словами; ее окружает куча голых детей, розовых и грязных, на­полняющих дом криком, визгом и шумом возни.

Под моим окном двор с утрамбованной красной землей. Рядом с фонтаном баниан раскинул свои жир­ные листья. Двор с одной стороны ограничен моим домом, с трех других -низкими строениями без окон, с одной дверью или занавеской. Там живут женщины, целое племя негритянок, с атласными грудями и кра­сивыми ногами. Они готовят себе кушанье на дворе, на маленькой жаровне, распространяя чад и вонь. Тут же у фонтана совершают свой туалет и стирают белье. За хижинами восходит солнце и при нежном свете утренней зари я вижу иногда, как одна из этих девушек, стоя перед дверью, раскрывает свой пенюар и медленно, сладострастно приподнимает руками свои тяжелые, бронзового оттенка груди. Она видит меня и смеется.

И утром и вечером идет бесконечная болтовня, слышен смех и споры. После полудня наступает мертвая тишина; иногда из-за опущенной занавески или полу­закрытой двери доносится вздох или стон. Двор похож на громадный котел с застывшей кровью. Стройные пальмы неподвижно вырисовываются на небе цвета цинка; коршун-стервятник, с взброшенными на шее перьями, делает большие круги, потом сразу падает вниз, на какую-то падаль, над которой кружится рой мух.

Иногда вечером приходят мужчины, искатели золота или каучука, в тщательно выутюженных костюмах, в соломенных или мягких фетровых шляпах. Один из них наигрывает на мандолине. От лунного света пальмы и крыши кажутся покрытыми инеем. Другой поет. Это тягучие мелодии, в которых один напев по­вторяется тысячи раз. Огненная муха вспыхивает внезапно, потом гаснет, потом снова зажигается в от­далении, среди лилового сумрака.

И, вдруг, раздается вопль женщины, слышны про­клятья, шум драки, мужской голос, потом еще не­сколько голосов. В одно мгновение двор наполняется развевающимися пенюарами, которые кажутся голубо­ватыми при свете луны. Выскакивают все женщины и кричат резким и глухим голосом.

К ним присоединяются собаки. Но крики женщин громче собачьего лая. Затем наступает тишина. Обра­зуется круг. Между двумя мужчинами происходит схватка. Их тени выделяются на розовой земле. Раз­даются глухие удары, похожие на те, которые слы­шатся, когда булочник месит тесто. „Бац!“ наносят дерущиеся пощечины. Какая-то женщина плачет, точно кудахтает. Зрители стоят неподвижно и молчат. Удары следуют один за другим, быстрые и яростные. Про­тивники чуть не ломают один другому ребра, бьют друг друга по лицу, сойдясь почти грудь с грудью и образуя одну темную массу.

Луч лунного света скользит по листьям бананов и озаренный им фонтан светится фосфорическим блеском.

Но вот среди жителей происходит какое-то дви­жение; слышны крики ужаса. Один из противников упал и лежит с поднятыми кверху коленями. Женщины суетятся около него. Они рады возможности охать и причитать. Крики и жалобы снова несутся к звездам. Но вот убитый начинает приходить в себя. Пререкания возобновляются. Они окончатся только на заре. Каждый говорит по-очереди. Я слышу, как чей-то гнусавый голос начинает говорить тоном проповедника: „каждый человек с сердцем..." Какая-то собака с от­чаяния начинает выть. Далеко, далеко, из джунглей, которые кончаются у окраины города, другие звери ей отвечают.

Одиночество.

Голубоватые листья пальм вырисовываются на прозрачной синеве неба, покрытого полосами лиловых, с красноватым оттенком, облаков. Я стою на углу улицы. Над озаренными красным светом домами, точно залив из золота и меди, окаймленный темными тучами и, как раз в освещенном месте, слегка колеблемые ветром пальмы.

Я поворачиваюсь. В конце, окаймленной стенами и зеленью, улицы, красноватой в тех местах, где падает тень, на оранжевом пространстве выделяется черно­синяя полоса моря.

Над портом великолепные и скоро проходящие сол­нечные закаты. За ними следуют дымчатые сумерки, с тучами, отливающими разными красками, с преобла­данием лиловой, нежного оттенка, с золотом и пурпу­ром, среди зеленых островов, громадных прозрачных озер и странных языков темного пламени, будто выход дящих из моря. Не вода, не земля, а тина собирает рассеянный в небе свет и раскидывает над океаном точно блестящие узорчатые скатерти из бархата и шелка, отливающие болезненным пурпуром, розовым оттенком разложения и желтым цветом серы. То здесь, то там, на ровной поверхности появляются большие светлые пузыри, вздуваются, лопаются и дышат ли­хорадкой.

Толстое манговое дерево вырисовывается на фоне красноватого неба и чернильного цвета моря. На па­роходе, стоящем на рейде, зажигаются огни.

С океана медленно поднимаются огромные столби дыма и точно поддерживают прозрачные своды вечер­него неба. Что-то угрожающее и дикое таится в боль­ших тяжелых тучах, неподвижно лежащих на горизонте и ограничивающих темно-бурым кругом все видимое пространство. В южной части Атлантического океана назревают катаклизмы.

На парапете набережной сидят каторжники в больших, остроконечных соломенных шляпах и в серых куртках и тихо разговаривают. Видны их бритые, зеленоватого оттенка лица, с впалыми щеками и глаза... глаза каторжников, которых нельзя забыть, с беспо­койным взглядом, обесцвеченные солнцем.

Когда с моря начинает дуть ветер, я иду но дороге для караула, прилегающей ниже окруженных темной зеленью казарм, розовых и желтых, похожих на памят­ники Италии; эта дорога еще долго отражает свет скрывшегося солнца. Отсюда я вижу море, маяк и инстинктивно отыскиваю путь, по которому можно вернуться назад. Здесь всегда чувствуешь себя, как в изгнании.

На улицах свет электрических фонарей еще более усиливает красноватый оттенок почвы.

Нары, как из раскаленного горна окутывают стены домов и окрашивают их в бледно-зеленый цвет. В до­мах, под верандами, видны ярко освещенные комнаты. Проходит женщина. Над ней усыпанное звездами ночное небо. Она несет на ладони рыбу, изогнутую, как арка, и сверкающую от лунного света.

Правосудие.

Впечатления каторги преследуют вас и ранним, но уже жарким утром, и в смертоносный для европейца полдень, и по вечерам, дышащим лихорадкой, когда в воздухе тучами носятся москиты. Каторжники встре­чаются повсюду. Их можно узнать по серой куртке, с номером на рукаве, по широкой соломенной шляпе, по бритым головам и по особому выражению глаз. Но их также можно узнать по тому неуловимому отпечатку, который оставляет каторга. Не нужно и раскаленного железа. И без него каторга накладывает свое клеймо и на правого, и на виноватого. Доведенные до извест­ного предела, горе и унижение всегда оставляют не­изгладимый след. Но тюрьма должна быть горнилом великого страдания, чтобы оставить на всех лицах этот ужасный отпечаток.