Чтение онлайн

Гебдомерос не мог позволить себе походить на тех скептиков, которые полагали, что кентавры, равно как фавны, сирены и тритоны, никогда не существовали, что все это – сказки. И словно в доказательство обратного все эти существа собрались здесь, у ворот; они били себя хвостами, отгоняя мух, осаждавших их лоснящиеся и колыхающиеся, как у тюленей, бока. Все они были здесь, эти кентавры [38] с пятнистыми крупами; среди них старые и пожилые кентавры выглядели истощенными, будто скелеты их иссушила тяжесть прожитых лет; из-под густых седых бровей, контрастирующих с темной кожей лица, смотрели голубые и нежные, как у детей, рожденных на севере, глаза; их взгляд был преисполнен бесконечной печали (печали полубогов); он был сосредоточен и неподвижен, как взгляд моряков или горцев, охотников на орлов и серн, как, собственно, взгляд всех тех, кто привык вглядываться в даль и различать людей, животных и прочие объекты. Другие же, более молодые, развлекались тем, что награждали друг друга энергичными шлепками по крупам и пинали огородные изгороди. Иной раз какой-нибудь взрослый кентавр отрывался от группы и рысью устремлялся по дороге, ведущей к реке; там он останавливался поговорить с прачками, которые, стоя на коленях у воды, полоскали белье. Появление получеловека-полулошади самых молодых из них приводило в смятение. У Гебдомероса, неоднократно наблюдавшего подобного рода сцены, тревога молодых прачек всегда вызывала недоумение; но на этот раз ему показалось, что он наконец разгадал ее причину. «Что их тревожит, так это воспоминания мифологического порядка, – подумал он и продолжил свои размышления: – Женское воображение одержимо такого рода реминисценциями; оно всегда готово вообразить драму; ему тут же представляется похищение,видится кентавр, пересекающий бурную реку и увлекающий за собой растрепанную и орущую, как пьяная вакханка, женщину; им видится тяжело дышащий от напряжения Геракл, выпускающий из лука свои отравленные стрелы, а затем и окровавленная хламида, цвет которой, тускнея, приобретает оттенок молодого перебродившего вина, хламида, плотно облегающая и сжимающая тело кентавра». [39]

Однако пожилые прачки уверяли молодых, что бояться в таких ситуациях нечего; и после паузы, во время которой они, казалось бы, полностью предавались воспоминаниям о том, как все происходило во время церковных процессий, добавляли: «В эти дни обедали обычно рано, еще до заката, поэтому, когда младшие дети, допив напитки и подъев все, что оставалось на столе, принимались вытряхивать в курятнике запачканные колбасным жиром и красным вином скатерти, умирающее солнце все еще продолжало озарять своим светом всю окрестность и отражаться в окнах невысоких домов. Процессия поднималась из глубины улицы, ведущей в долину, и наблюдавшим за ней жителям селения казалось, что они видят запыленную дамбу, раскинувшуюся над широким морем; оглушительно звенели колокола, грохотали петарды; колонна же настойчиво продвигалась вперед; как паруса на мачтах раскачивающихся кораблей развевались на ветру хоругви; изображенные на них символы будили длинную череду причудливых, поразительных образов, и позже, когда уста оракулов смыкались в молчании, словно земля испускала дух, эти символы служили надежной гарантией покоя. [40] «Вот в такие моменты, юные подруги, – говорили пожилые прачки, – совершенно бессмысленно было питать надежду на то, что сторожа по рассеянности закроют вас в пустом храме и сон в окружении божественных образов принесет ответы на волнующие ваши сердца вопросы, приоткроет дверь в неизвестное, а то и приподнимет занавес над тайной комнаты, что долгие годы была заперта». [41] О руины! Храмы Нептуна, поглощенные морем! Волны, выбрасывающие игривых дельфинов прямо к святая святых, куда в былые времена неофиты не входили без трепета, не сняв с ног грязные сандалии. Вот тогда по праздникам беспорядок и давка на перекрестках, действительно, становились угрожающими. Хозяева гостиниц, обливаясь потом, в спешке устанавливали на тротуарах столики. С располагавшихся на небольшой высоте балконов свешивались люди во всевозможных масках и нахально разглядывали пуританского вида прохожих. На плоских крышах кафе с непроницаемыми лицами сидели преисполненные достоинства вечные странники; [42] все окна первых этажей были распахнуты и освещены; недостаток такта, цинизм, отсутствие стыда и самоконтроля поистине неслыханные; внезапно, без предупреждения на запруженные людьми улицы выезжали набитые поезда, влекомые локомотивами. Казалось, им нет конца, однако в глубине улицы, свернув классическим движением аквариумных рыбок влево, они выходили на широкую дорогу и скрывались во мраке сельской местности; вдалеке лаяли собаки, веселые оравы юнцов в украшенных лентами треуголках, проносясь как ураган, выкрикивали непристойности. То же возбуждение царило и в превратившихся в кубометры дыма кафе, где клиенты заняты были бессмысленной болтовней, и требовалось огромное усилие, чтобы воспринимать с улыбкой ту безмерную, леденящую глупость, которую один посетитель адресовал другому. А тот в свою очередь настойчиво убеждал собеседника, что местные телята объявили сбор средств на венок, который собирались послать на похороны умершего день назад мясника.

Тогда нельзя ли вернуться? Пятерка лошадей, запряженных в коляску, тронулась бы рысью за кавалерийским подразделением; и солнечным днем и звездной ночью на огромной черной горе, похожей на севшего на мель кита, тот великан, тот герой, что расположился на ее вершине, бодрствовал бы, глядя на небо. Где вы, друзья? Гебдомерос влюблен в Луиджу, служанку из дома напротив. Гебдомерос надевает свой новый костюм; звучат колокола приходских церквей, и сады озаряются улыбкой весны. Весна, весна! Похоронный кортеж, мрачное видение. Трупы в смокингах расположились в открытых гробах рядком вдоль пляжей южного побережья. Сильно раздражает аромат лимонов, чей привкус цедры в кондитерских изделиях так же непереносим, как и запах чеснока и лука в пище. Вот и апельсиновые деревья с их непристойными, постыдного символического значения цветами. [43] Куда направляешься, человек в пальто с каракулевым воротником? Ты – образец отважного пассажира, готового встать на защиту больного ребенка, которому в поезде, дурно пахнущем промокшим под августовским ливнем скотом, угрожают алчные руки грабителей. Вероятно, поэтому необходимо отказаться от места в первом классе, за которое заплачено заранее, и настаивать на том, чтобы остаться во втором, несмотря на любезные уговоры контролера. Но вот и озеро, это огромное, как море, озеро, как и море, в гневе оно бывает опасным; вот тогда будь осторожным, дабы не утонуть, а если моторная лодка придет тебе на помощь, тут ты и узнаешь, что это такое – родиться заново летним вечером, когда омытые дождем тротуары отражают огни витрин и тебе кажется, что ты находишься в Венеции, в этом спланированном амфитеатром вокруг озера пленительном городе. О, на сей раз это совсем другое озеро, спокойное, без следа ряби на поверхности, озеро-утешитель.И в пасмурную погоду, когда крупные капли теплого дождя барабанят по воде, огромные черные рыбы клюют на приманку, и ты ловишь их сразу по две на одну леску! [44] Ты зовешь это Избиением Младенцев?Но у Гебдомероса были возражения; не обращая внимания на насмешки идущих по тротуарам прохожих, пихающих в бок локтями давящихся от смеха жен, он признался в своем неприятии библейских сцен, ибо квалифицировал их как аморальные и похотливые; ему представлялось, что сама идея изображения Христа в образе агнца таит в себе своего рода чувственный импульс; признание же свое он заключил хвалебной речью в адрес кафе, где диваны обтянуты красным бархатом, а потолки оформлены в стиле 80-х.

«Здесь, – говорил Гебдомерос голосом, чуть глуховатым от волнения, – ты чувствуешь себя защищенным от всех внешних опасностей. Раз уж ты здесь, в этом кафе, тебя ничто не волнует: ни жестокий враг, расположивший свои отборные войска у врат города, ни несущие разрушение хвостатые кометы на горизонте, ни огнедышащие львы, разгуливающие по центральной улице; тебе безразлично, что птицы с железными клювами опустошают городские парки, а над тифозными испражнениями кружат радужно-переливчатые смертоносные насекомые. Раз ты здесь, ты в безопасности и можешь, приподнявшись на носки, наблюдать из окон за вражескими кораблями, бросившими якорь в море, и за воинами, решительными ударами весел направляющими шлюпки к пустынному берегу». И тогда всех находящихся в кафе охватывает чувство солидарности, каждый знает свое место и занимается конкретным делом; женщины и дети укрываются в задней комнате среди сундуков и ящиков с припасами. Эти не привыкшие к опасностям и не приспособленные к лишениям существа готовят еду, ограничиваясь рыбными консервами, бисквитами и кофе с молоком, который пьют всегда очень горячим и приправленным специями; занимаются также тем, что старательно чистят оружие, штопают носки, чинят одежду; а поскольку необходимо позаботиться и о провизии на зиму, самых молодых отправляют на поиски дичи. Все в природе уже предвещает наступление зимнего сезона; от бесконечных дождей земля становится мокрой, а дороги скользкими; кое-где в высокой траве, скрывающей образовавшиеся под ней лужи, робко прорастают маргаритки и васильки, именно то, что нужно, чтобы скрасить этот отрезок дороги и пробудить поэтические чувства у следующих этим путем ученых, которые привыкли с удовольствием и усердием работать в сурового вида помещениях, где все – не более чем обещание; полярный медведь, топчущийся на ледяных глыбах и оспаривающий у морского льва пойманную рыбу; араб на лошади, преследующий бегущего в панике страуса; а затем мосты, замки с многочисленными башенками, руины, в которых десятки сотен ворон сплели свои гнезда.

В той лачуге Гебдомерос ощутил себя в безопасности, поскольку не обнаружил вокруг ни признака человеческого присутствия; однако чувство это не вызывало у него доверия, ибо он был человеком не склонным доверять иллюзиям; он помнил, как часто иллюзии обманывали его в молодости; по этой причине он всегда был начеку, в постель ложился в одежде и ботинках, ночи проводил в полудреме, держа под рукой свинцовую палку и автоматический пистолет, чтобы в случае необходимости отразить любую неприятную неожиданность. Но зима прошла без чрезвычайных событий. Пастухи уже гнали коз с окрестных гор, играя на своих медных флейтах веселые мелодии; все предвещало весну; в этом северном краю она наступала внезапно, словно декорация на сцене, предстающая взору при неожиданном поднятии занавеса; бесчисленные потоки горной талой воды пробивались сквозь скалы и устремлялись вниз; вдоль тропинок, на обочинах сидели ангелы, рукой они опирались на большие верстовые столбы с высеченными на них изображениями двуликого Януса над выступающим в нижней части камня мужским членом; крылья ангелов, огромные, как у орла, сотканы были из белых и мягких, как гусиный пух, перьев. Они с грустью наблюдали, как пары, обнимая друг друга за талию, медленно удалялись в заросли цветущего миндаля. [45] Повсюду – надписи из сверкающих букв; с востока по вулканической, скалистой местности продвигалась группа охотников, окруженная сворой собак; они с рвением отлавливали толстокожих животных, тех немногих, что остались от почти вымершего разряда пахидерм. Высоко в небе в ожидании солидной добычи парили грифы; они то опускались, то взмывали вверх, словно земля посылала им сигнал об опасности, но при этом никогда не теряли из виду охотников. Цель их была ясна: они ждали, когда собаки и охотники скроются за скалами и можно будет склевать остатки убитого животного. Несмотря на то что в воздухе парили грифы, а среди серых скал тут и там белели кости животных, край этот вовсе не был ни диким, ни пустынным. Его оживляла работа мощных горнопромышленных установок; повсюду дымили трубы, по крошечным рельсам курсировали вагонетки; вокруг с раскрасневшимися от жары лицами суетились бородатые инженеры, которые любую свободную минуту использовали для того, чтобы поудить рыбу или же пострелять из пистолетов по пустым бутылкам. По вечерам единственным развлечением здесь было посещение кукольного театра. Идея его создания пришла в голову одному скульптору с внешностью ассирийского царя; он гордился тем, что был учеником модного мастера, и снискал уважение в своем обществе игрой на флейте, впрочем, довольно скверной. Эти кукольные спектакли проходили не так тихо и невинно, как можно предположить; иной раз кукольник, человек в высшей степени истеричный и страдающий приступами эпилепсии, приводя в движение вырезанных из картона марионеток с критскими глазами, издавал такие крики, что внезапно пробудившиеся сторожа вскакивали с постелей как по сирене и бежали к охраняемым ими объектам. Гиены, оставив падаль, устремлялись в горы. Извозчики, дремавшие на козлах и при любых толчках обычно лишь слегка приоткрывающие глаза, подскакивали и в панике начинали нахлестывать лошадей; такое зрелище вполне сошло бы за апокалипсис. Покинув уродливый вокзал восьмимиллионного мегаполиса, где люди проводили дни в бессмысленной суете, Гебдомерос направился в район ночных развлечений, который находился в сердце самого города, но представлял собой отдельный мир. На самом деле, он имел свои размеры и границы, свои законы и свой устав; не хватало только усердных, вечно бодрствующих таможенников, чтобы на въезде потребовать у вас декларацию. На подступах к этому кварталу городское движение затихало; судорожные перемещения транспорта и без дела слоняющихся пешеходов умирали, как умирает морская волна на берегу пляжа. У счастья свои права –такие слова из светящихся букв можно было прочесть над центральным порталом триумфальной арки, которую венчали деревянные, расписанные нежными мерцающими красками фигуры женщин, трубящих, подобно неутомимым тритонам, в фанфары. В темноте возвышались крепости; судьба не была к ним благосклонна, но они хранили в памяти благодарность и доброту тех, кому некогда служили убежищем; их величественные стены, погруженные в тишину, отдыхали; ночь близилась к апогею; сонный мир пребывал в глубоком покое, и буря в смятенном сердце Гебдомероса, казалось, наконец утихла. Теперь все было далеко – блеск и слава, бессмысленный героизм, и пирамиды, которые подстрекаемые страхом забвения государственные мужи принуждали возводить своих безучастных служащих; а те, занимаясь строительством, думали о далеких от суетного мира невесте или жене, что ждут их там, внизу, в тихой семейной обстановке, у распахнутого в сад окна, откуда веет прохладой и где тысячи светлячков расчерчивают тени своими фосфоресцирующими лучами. Бессмысленными теперь казались продвижения королевских кортежей по большим сельским дорогам; издали, увы, их вид не был столь величествен! Если бы не сверкание оружия, которым потрясали сопровождающие кортеж всадники, его можно было бы принять за табор цыган, в лохмотьях бредущих в поисках хлеба, опасаясь при этом, что жестокосердные крестьяне пустят по их следу грязных сторожевых собак. И если полагать, что из сострадания может родиться любовь, то это все, что сулили Гебдомеросу эти с трудом поддающиеся выражению чувства. Безмерная тоска и тревога, охватывающие его бессонными ночами в поездах во время переездов, порождали в воображении образ огромной борзой, с неимоверно длинным телом, проносящейся над миром прыжками на негнущихся лапах, как гоночный автомобиль, она летела над пестрыми картами городов, над регулярными зелеными массивами, где каждое дерево имело свое имя и свою историю, над обширными полями, которые возделывались не одним поколением земледельцев, предусмотрительно выбиравших подходящий для сева момент; и тогда сострадание Гебдомероса распространялось на все человечество: на болтуна и молчуна, на страдающего богача и преисполненного ненависти бедняка; но самое глубокое и искреннее сострадание он испытывал к тому, кто питался в дешевых ресторанах. Особенно когда клиент сидел у окна так, что злые и дерзкие прохожие, поистине ожившие призраки другого мира, могли бесчестить своими непристойными взглядами девственную чистоту, бесконечную нежность, ненавязчивое целомудрие, непередаваемую меланхолию этого момента; момента, который одинокий едок переживал на глазах у всех, скрывая свой стыд так деликатно и трогательно, что было непонятно и как это весь обслуживающий персонал – хозяин, кассирша, официанты, а вместе с ними и обстановка, столы, бутылки, вся столовая утварь, вплоть до солонок и прочих мелочей, не разразились потоком бесконечных слез.

Более высокой ипостасью земных треволнений были душевные переживания, связанные с незабываемыми зрелищами, на представлении которых Гебдомерос никогда не упускал возможности присутствовать. Миллионы и миллионы воинов вторгались на территорию края и шли через виноградники, точнее сказать, неудержимым потоком стекали с гор, с тех изрезанных пещерами гор, что напоминают топографическую карту неведомого государства, а падающий с потолка ровный свет усиливал эффект правдоподобия происходящего. «Мирмидоняне!.. Мирмидоняне!..» [46] –словно в доисторическую эпоху, крик этот разносился многократным эхом, отражаясь от пустынного побережья. Над площадью, окруженной крытой колоннадой, небо было чистым и ярко-голубым; барометры в общественных учреждениях, на горе мореплавателям, застрявшим на неподвижной каравелле посреди океана, стояли на отметке «ясно». На других же точках планеты хмурые, бездонные озера со стоячей, темной водой в тревоге устремляли свои взоры в небеса, где прихотливый бег тяжелых, как скалы, и черных как ночь туч прерывался вспышками остроугольных молний. Дождь падал и падал сплошной вертикальной стеной, и казалось, что от падающих капель вода на поверхности озера начинает закипать. Страдающие водянкой философы, эти полубоги, проявляющие свое достоинство в желании казаться простыми и доступными, хитрили: развесив на измазанных известью ветвях торчащей на берегу тощей финиковой пальмы свои одежды, они забирались в воду, чтобы не промокнуть;зачастую они целые дни проводили в ожидании этой жуткой непогоды, ибо, разразившись, она давала им повод вытащить на свет Божий эту старую, но тонкую остроту. Гебдомерос был разочарован, поскольку думал в это время о другом. «Этими бесстыдными демонстрациями, – произнес он, обращаясь к своим друзьям, – этими великолепными натюрмортами, где бананы и ананасы лавиной сыплются на крупы беспечных косуль и спины разноцветных фазанов, этим дерзким, провокационным благополучием, этим мощным ударом по нужде и фантастической оплеухой умеренности прошлое красноречиво заявляет о себе, и в темноте я вижу его мстительную усмешку. И тогда случаются немыслимые бедствия: валяющиеся на полу среди опрокинутых стульев и разбитых бутылок скатерти, свернутые, как ловушки для слонов, обвиваются вокруг ног официантов; те, нагруженные подносами с едой, падают, и чудовищное разрушение дополняется подлинным наводнением, образующим море разноцветных подливок, в котором, подобно остовам сгоревших и тонущих кораблей, плавают скрюченные тушки жареных цыплят». Гебдомерос не выдержал. Он поднялся, точнее, возник, как возникает тень каторжника на сырой стене, когда на пол камеры ставят лампу; его низкий голос звучал непривычно; он словно не видел обращенных на него глаз тысячи шестисот семидесяти пяти лиц тех людей, что пришли послушать его. Наконец к нему вернулось ощущение реальности, и тогда в его памяти возникли воспоминания об утренних часах в сентябре на священных холмах, окружавших город; вскоре послышались восклицания: «Акрополь! Акрополь!» «Нет, – произнес Гебдомерос, деликатно улыбнувшись, – на этот раз речь идет не об Акрополе, и даже если бы Перикл, сердечный друг художников, скульпторов, архитекторов и поэтов, которого на исходе жаркого летнего дня сразила безжалостная чума, был в данный момент среди нас, он не тот, о ком вы сейчас непроизвольно думаете. [47] Перикл, которого представляю вам я, – близорук и, чтобы скрыть этот свой недостаток, носит шлем надвинутым на лоб; [48] между тем манеры его всегда строги и элегантны, особенно это заметно, когда он непринужденным жестом набрасывает на левое плечо край своей хламиды; его длинные, кривые ноги, вместо того чтобы делать его смешным, придают ему сходство с пикадором, скучающим по арене, которую по старости лет вынужден был покинуть; склонив голову к правому плечу, он умильно (что само по себе уже говорит о его близорукости) разглядывает женский профиль, вычеканенный на монете». На площади, куда по вечерам, когда она пустела, страдающие дизентерией лошади приходили пощипать цветущие среди прославленных руин нежные ромашки, среди барабанов рухнувших колонн, как обычно, расположились те христиане, что не поддались ни панике, ни эгоизму, ни подлой трусости; они предпочли бросить вызов страху и смотреть в лицо смерти, твердо держась на закованных в кандалы ногах, а не испытывать стыд, переодевшись в беременных крестьянок и кормилиц, и не бежать, ища спасения в этом стаде двуногих овечек, к переполненным лодкам, грозящим при каждом ударе весла пойти ко дну. Ныне же все они расположились на земле в ленивых, величественных позах; они походили на пиратов, внимающих своему капитану, рассказывающему страшные истории о ночных абордажах. С наступлением ночи это общество аскетичных воинов и лишенных иллюзий благородных персон начинали тревожить сияющие во всех направлениях длинные световые лучи прожекторов, установленных бунтовщиками на окрестных высотах; тот, кому посчастливилось оказаться среди громоздящихся друг на друга руин, образующих некое подобие грота, менее других озабочен был этой игрой отраженного света, тот же, кто мог лишь опереться онемевшей спиной на жесткую и холодную цилиндрическую деталь колонны, рисковал провести ночь без отдыха. Время от времени кое-кто разворачивался спиной к пляжу, поскольку вид его ничем их больше не привлекал. Скорее их интриговало обилие огромных, освещенных сверху донизу гостиниц, которые как маяки сияли на вершинах отвесных скал, а морские волны замирали у подножия этих мрачных камней. Окна были распахнуты; на балконы и террасы в вечерних туалетах вышли богатые постояльцы, привлеченные доносящимися с погруженного в темноту пляжа звуками. Делать здесь больше было нечего; Гебдомерос с друзьями покинул это место и оказался в окрестностях, служивших городу своего рода кулисами. В самом деле, именно сюда отправлялись те, чья деятельность разворачивалась у всех на виду; здесь они, как актеры, готовились, накладывали грим, повторяли свои партии, чтобы затем подняться на сцену и мастерски, как обучили их наставники, продекламировать выученную наизусть, или почти наизусть, роль. Зарождались новые идеи, менялись вкусы и привычки, но пыльные подмостки, с которых они выступали, вопреки всем изменениям всегда оставались чем-то грязным и постыдным. Гебдомерос не раз задавался этим вопросом: почему в театре всегда есть нечто постыдное? Он не мог дать на него ответ. Теперь же, когда ему случалось оказаться одному в своей комнате, он вечерами допоздна предавался этим размышлениям. Трое его друзей уходили от него обычно в десять в веселом расположении духа и, напевая, отправлялись по дороге, круто спускавшейся к рыночной площади. Гебдомерос оставался один наверху, в том доме, где десять лет тому назад снял крохотную комнатку с убогой обстановкой. Позже, усилием воли, что под видом слабости и усталости всегда присутствовала в его характере, проявляя экономию и ограничивая себя во всем, он сумел приобрести дом целиком и выселить оттуда жильцов; он сделал это не из мести за то, что вынужден был нередко терпеть их дурное обхождение, а из желания наказать за низменные наклонности; он считал это справедливым. «Справедливость прежде всего», – думал он, сидя за столом и завершая скромную трапезу. Еду он готовил сам; она, как правило, состояла из какой-либо худосочной птицы (вроде анемичного жаворонка), которую ему приносил охотник – восьмидесятилетний старик, живущий по соседству. Охота для этого старика была культом, своего рода мистическим наваждением. Встав до зари, он свистом подзывал к себе старую собаку, и та устремлялась за ним следом, предварительно зевнув и с хрустом размяв кости. Гебдомерос каждый вечер покупал у охотника птицу, но съедал ее только на следующий день, поскольку в свободное время любил писать натюрморты с дичью. Он укладывал птицу на накрытый скатертью стол, а иногда на вату; вата имитировала снег, что напоминало зимнюю охоту, сборища охотников, устраивающих в гостиницах веселые попойки; они пили, расположившись у камина, где горели, потрескивая, бревна и сухие ветки и курили длинные трубки с фарфоровыми горелками, расписанными альпийскими пейзажами. Когда подходило время, Гебдомерос ощипывал птицу и готовил ее в чугунке, добавив туда немного козьего масла и щепотку соли; время от времени переворачивая ее вилкой, он громко повторял одну и ту же фразу: «Нужно, чтобы она почувствовала жар! Нужно, чтобы она почувствовала жар!» Если в тот момент, когда он садился за стол, кто-нибудь стучал в дверь, ему хватало решимости пригласить визитера разделить с ним трапезу, которая помимо поджаренной птички состояла из кусочка ржаного хлеба и ложечки черничного мармелада; в качестве напитка он использовал фильтрованную воду, куда добавлял немного пивных дрожжей и сахара. Он считал, что проблемы еды и питания относятся к вопросам морали, чем вызывал к себе антипатию и пробуждал злой сарказм у большинства людей своего окружения. Он подразделял пищу на моральную и аморальную. Зрелища в некоторых ресторанах, куда гурманы приходили удовлетворить свои непристойные гастрономические потребности, возмущали его до тошноты и вызывали в его душе праведный гнев. Господа, поглощающие лангустов и креветок, с маниакальным сладострастием сосущие расколотые щипцами клешни безобразных, покрытых панцирем монстров, заставляли его уподобляться Оресту, спасающемуся от Эриний, и обращаться в бегство. [49] Но более всего его коробило то, как любители устриц в начале трапезы заглатывают этих отвратительных моллюсков, закусывая черными хлебцами, старательно смазанными маслом, и запивая вином особого сорта; все это сопровождается гнусными разглагольствованиями по поводу испытанного эффекта лимонного сока, который заставляет сжиматься еще живого моллюска, смехотворными рассуждениями относительно ароматических свойств устриц, вызывающих в памяти запахи моря и бьющиеся о скалы волны, а также прочими глупостями, представляющими интерес только для тех, кто начисто лишен стыда и чувства самоконтроля. Крайне безнравственным он считал потребление кофе с мороженым, как и добавление кусочков льда в напитки. Взбитые яичные желтки и сливки тоже были для него материей нечистой и губительной. Еще более аморальным и достойным пресечения он находил неосознанное стремление, сильное и ненасытное, которое проявляют, главным образом женщины, к консервированным овощам – маринованным огурцам, артишокам и тому подобному. Из фруктов наиболее непристойными он считал клубнику и инжир. Согласно его моральному кодексу, потребление летом на завтрак инжира с колотым льдом было преступлением столь тяжким, что за него следовало карать заключением в тюрьму сроком от десяти до пятнадцати лет. Крайне предосудительным он считал и потребление клубники со сливками; он не мог понять, как разумные существа могут позволять себе подобные постыдные действия и как это у них хватает смелости совершать их публично, на глазах у себе подобных, тогда как следовало бы совершать свои позорные акции в самой темной комнате и при этом закрывать ключом дверь на два оборота, как если бы дело касалось изнасилования или кровосмешения. Все это он объяснял человеческой глупостью, которую полагал такой же беспредельной и вечной, как сама Вселенная; это было его твердым убеждением. Твердое убеждение! Однако на этот раз ему бы хотелось избавиться от него; он бы хотел излечиться от этого твердого убеждения, излечил же свою больную печень aquae calidaeвлюбленный и страдающий диспепсией Цезарь, [50] захватив со своими легионерами долину горячих минеральных источников. Гимн, что он сочинил той ночью, так никто и не прочел, ни самые верные друзья, ни та дева с горящим взором и величавой походкой, для которой он и был написан; Цезарь боялся коварства и сплетен, приходил в ужас от бесцеремонности и черствости своего окружения. Деревья, прежде заполонявшие комнаты и коридоры жилища, стали постепенно отступать на юг; они мигрировали группами, семействами, родами; теперь они были далеко, а вместе с ними отдалились и тысячи голосов, и будоражащие запахи этого таинственного леса. Молчаливая пожилая горничная, которую Гебдомерос звал Фурией, выметала остававшиеся на полу следы разрушений; и в преддверии новой жизни на карте полушарий ему открылось грандиозное зрелище: он внезапно увидел Океаны. [51] Как Колосс Родосский, [52] более того, как Колосс Родосский из сновидения, то есть увеличенный до огромных размеров, он расположил ступни своих ног на крайне удаленные друг от друга районы. Между пальцев его левой ноги, на раскаленных летним зноем скалах охотились мексиканские разбойники, в то время как ступня правой ноги упиралась в девственный край, в массу белых медведей; в этом краю толстые старики с профилем куницы раскачивали головами, глядя на ажурные, пористые ледяные торосы, похожие на руины великолепных соборов, разрушенных то ли землетрясением, то ли бомбежкой; здесь на пороге скверно пахнущего жилища из тюленьей кожи закутанные в шкуры эскимосы, похожие на кокосовые орехи, любезно предлагали своих жен умирающим от желания исследователям. И вновь в ночную темноту бесшумно взмыли ракеты; группы философов и воинов, объединившись в тайные мистические союзы, плотными многоголовыми массами, переливающимися нежными красками, сгруппировались по краям комнаты, там, где стены с потолком образовывали углы. «Эти лица не сулят ничего хорошего!» – воскликнул внезапно один из юных учеников Гебдомероса. «Пусть так, – ответил тот, – я понимаю, точнее, угадываю твою мысль; ты бы предпочел благопристойные призраки законопослушного пуританского общества, где избегают разговоров о микробах и хирургических инструментах, не обсуждают вопросы акушерства и гинекологии и где почти падают в обморок, когда кто-нибудь не столь чувствительный, как остальные, употребляет в разговоре: сын от первого брака, единоутробный брат– и тому подобные выражения; ты бы предпочел закрыться на веранде в обществе именно этих призраков, между тем как постоянные вспышки зарниц, бесшумных и быстрых, указывают на приближение грозы. И вот вскоре глухое рокотание грома усиливается, по саду проносятся порывы ветра, поднимая в воздух сухие листья и забытые на плетеных стульях иллюстрированные журналы; и наконец на пыльные газоны начинают падать горячие капли дождя, издавая звуки, похожие на щелчки по плотной натянутой материи. „Закройте окна! Закройте окна!" – кричит хозяйка дома, в растерянности мечущаяся по комнатам, словно Ниобея, [53] потрясенная видом своих детей, пронзенных стрелами; вот тогда, юноша, перед тобой возникает невообразимая картина: вокруг обеденного стола на своих длинных лапках бегают ощипанные догола цыплята, похожие на миниатюрных страусов; скрипачи спешно укладывают свои инструменты в черные футляры, напоминающие гробики для новорожденных; пейзажи и портреты, сотрясавшиеся в рамах, падают со стен на пол; повара-призраки, с обликом убийц, поднимаются на второй этаж, где размещаются спальни престарелых, полысевших господ, что, вооружившись тростями с набалдашниками из слоновой кости, готовятся достойно встретить смерть, чтобы внукам не пришлось краснеть, вспоминая о них. Ты предпочел бы это, наглый юноша, – добавил Гебдомерос с многозначительной улыбкой, вновь обращаясь к своему ученику, – однако лучше бы ты думал о прекрасных солнечных днях на пляже, думал о тех Бессмертных, что, облачившись в золотые шлемы и серебряные кирасы, под благословение тех, кто любит их, отправляются на кораблях умирать к неведомым берегам; они знают, что это лучший способ вернуться впоследствии к своим избранницам, чтобы жить с ними, не испытывая стыда и угрызений совести. Правда, сюда возвращаются лишь призраками, но, как гласит пословица, лучше вернуться призраком, чем не вернуться вовсе; думай об этом, не доверяйся видимости, и тогда у тебя не будет дурного желания изрекать фразы, подобные той, что я недавно услышал». Гебдомерос вновь двинулся в сторону рек с отвесными берегами, ветхих дворцов, возносящих свои купола и флюгера к бесконечной череде облаков, плывущих в небе. Великолепные врата в этот момент были закрыты, что должно было бы огорчить Гебдомероса, но то место, куда они вели, он посещал и в те дни, когда здесь бывали редкие, равнодушные ко всему посетители; воспоминаний об увиденном здесь прежде оказалось достаточно, чтобы успокоиться. В его памяти медленно проявлялись и мало-помалу формировались в сознании в отчетливые образы эти сооруженные из известняка у подножия гостеприимных скалистых гор храмы и святилища, эти тропинки, сулящие близость неведомых земель, словно далекие, чреватые приключениями горизонты, к которым Гебдомерос испытывал любовь со времен своего печального детства. В воздушном пространстве возникло магическое слово, оно сверкало, как крест Константина [54] и повторялось, простираясь до горизонта, как реклама зубного порошка: Delpho"i! Delpho"i! [55] Теплый воздух наполнился легким шорохом, будто лавр шелестел под напором осеннего ветра, а на другом краю берега, в храме Бессмертия с золотыми колоннами, освещенными лучами прибитого к фронтону, а посему никогда не меркнущего солнца, на стенах возникали преисполненные печали картины былых времен. «Это – для сохранения равновесия, – говорил экскурсовод, – переизбыток счастья может нанести вред». Гебдомерос увидел Христа, поруганного толпой, затем легионеров, волокущих его к Пилату; увидел он и Потоп: водяные массы, вторгающиеся в долины, мускулистых, как Титаны, женщин, карабкающихся на еще не скрывшиеся под водой скалы, увидел возбужденных непогодой, тревожно трубящих слонов, черные силуэты которых отчетливо вырисовывались на фоне свинцового неба. Но стоило ли воскрешать все это в памяти? Эту бессонницу душными ночами? Фосфоресцирующие глаза тигра, оказавшегося рядом с москитной сеткой, натянутой над дремлющим в комнате исследователем? В нежном свете луны казалось, что горы были совсем близко; на окраине города, там, где перешептывались ночные божества, тротуары заканчивались и превращались в причалы порта, ведущего в море полей и лугов; отсюда можно было бы отправиться в странствие по волнам спелой золотистой пшеницы и мягкой зелени травы; те же, кто останется сидеть в кафе, в этом окраинном квартале города, что выступает в сельскую местность словно морской мыс в залив, те, кто останется здесь, будут размахивать платками и жестом руки посылать прощальные приветствия: «Будь счастлив! Lebe wohl!Всяческих тебе благ! Удачи!» И вот корабль, будто погружаясь в тихие воды, медленно исчезает в разноцветных волнах цветущего моря алых маков и целомудренных маргариток; надутые дыханием весны паруса какое-то время еще видны, затем исчезают и они; тогда все в мире приходит в согласие, и птицы, за мгновение до этого непредвиденного зрелища прекратившие петь, вновь принимаются радостно щебетать. Снова звучит на тысячу голосов природа, возобновляется замерший было во время появления похоронной процессии шум улицы; вся окрестность, наполняясь радостью, приходит в движение и бесстыдно выставляет напоказ свою благодать; возле украшенных гирляндами цветов ворот своих домов разгоряченные забродившим вином селяне и селянки кружатся в танце вокруг праздничного дерева, пытаясь сбить висящие на нем призы, они с громкими криками подбрасывают в воздух свои украшенные лентами шляпы. Гебдомерос, скрестив на груди руки, словно суровый трибун, оказавшийся на оргии, в задумчивости наблюдал за этим шумным проявлением невинной радости. «Эти люди, – думал он, – счастливы, во всяком случае они кажутся счастливыми, но о чем тут рассуждать, счастливы они или просто беспечны, очевидно лишь то, что демон-искуситель, [56] тот, кто хорошо знаком нам, людям духовного склада, никогда не садится ни за их стол, ни у их изголовья; он не идет за ними, когда, вскинув косы на плечи, они направляются на работу, следя за парящим в небе, будто белый шар на струйке воды в тире, жаворонком; тем паче он не станет наблюдать за тем, как вечером, усталые, они расходятся по своим домам, в то время как вороны парами, насытившись падалью со дна пересохшей реки, возвращаются в ближайшие горы, медленно, тяжело и размеренно махая крыльями и издавая глухое карканье, звук которого мне всегда так нравился. Мы знаем, что означает этот демон, постоянно издевающийся за нашей спиной; вы – далеко от города; вы чувствуете себя легко и вольготно, словно школьник, прогуливающий уроки; вы сидите на скамейке на пустынной улице, скрытой тенью от густой листвы платанов, препятствующей проникновению палящих лучей солнца; пройдя сквозь нее как сквозь фильтр, лучи теряют свою вредоносную силу и вырисовывают на земле узор, напоминающий дырчатую перфорацию на телефонном диске; вы свободны и безмятежны; вы предаетесь фантазиям и мыслям о былом, вспоминаете лица любимых в прошлом женщин, печали и радости прежней жизни; да, вам действительно кажется, что вы свободны и безмятежны, но тут вы замечаете, что вы не один; на вашей скамейке сидит еще кто-то… и этот кто-то, одетый с вышедшей из моды элегантностью, господин с лицом, отдаленно напоминающим фотографии Наполеона III, [57] а может даже Анатоля Франса времен Красной Лилии, [58] этот господин, что смотрит на вас, ухмыляясь сквозь усы, – это всегда он, демон-искуситель.Он вскоре исчезнет, но, как только вы подниметесь и отправитесь вдоль пыльной дороги, он возникнет за кустами и, чтобы подразнить вас, залает, изображая злую собаку, а если вы, потеряв терпение, приметесь изо всей силы швырять в него камнями, он побежит в поля, подпрыгивая как бесноватый, и будет кричать деревенским жителям, что вы имеете гнусные, преступные намерения изнасиловать девочку или же поджечь ферму». Этот внутренний монолог несколько утомил Гебдомероса и привел его в расстроенные чувства. Погода по-прежнему стояла прекрасная; покрывшиеся листвой деревья, уступами располагавшиеся на освещенных солнцем возвышенностях, создавали богатую цветовую гамму; на лужайках, поросших нежной зеленой травкой, с громкими, радостными криками резвились дети; над деревьями возносили свои остроконечные крыши скромные с виду, но чистые, веселые и приветливые дома; все пребывало в неге. Хотя тут же, неподалеку, с необычайной торжественностью разворачивались события, неизбежный ход которых предрешен был Богиней Истории, что с книгой на коленях сидела на облаке. Пузатые министры пожимали руки и заглядывали в глаза монархам, увешанным орденами и лентами; а между тем внизу, на рейде, корабли, громыхая всеми своими металлическими частями, поднимали свои флаги на флагштоках с антеннами. Пролетавший в этот момент мимо Меркурий смотрел вниз, и, когда по долинам разносилось эхо оружейных залпов, он радостно потрясал своим кадуцеем… [59]

Куда вернуться? В карьер? Гебдомерос избегал этих мест, где весь год хозяйничала лихорадка, а владельцы гостиниц вместо соли и перца выставляли на стол сульфат хины. Жизнь улицы, по обе стороны которой расположились небольшие особняки, откуда доносились жалобы фортепиано (по утрам подростки мучили их своими ежедневными упражнениями), была размерена по часам; она была скучна, но по большому счету логична и не лишена полной скрытых слез поэзии. Как Гебдомеросу, так и его ученикам все здесь казалось вполне нормальным; они бы даже не отказались насладиться несколькими днями отдыха в этом тоскливом, однако умиротворяющем месте, но тут нечто необычное привлекло их внимание и заставило убедиться, что все происходящее отнюдь не столь нормально, как им думалось прежде. Перед каждым особняком имелся небольшой садовый участок с шезлонгами и скамейками, на первый взгляд плетенными из ивовых прутьев; на скамейках в полный рост лежали гигантские, будто каменные, старики. Гебдомероса удивило, что сидения выдерживают такую тяжесть, и поделился своим недоумением с друзьями; однако, подойдя ближе, он увидел, что скамейки были сплошь металлические и сплетены из окрашенных под цвет соломы стальных прутьев, а следовательно, рассчитаны на весьма солидный вес. Старики же были живыми, да, живыми, хотя жизнь в них еле теплилась; и они подавали слабые признаки жизни, иной раз двигались только глаза, голова оставалась неподвижной; их шеи, вечно пребывавшие в неудобном положении, причиняли им страдания, поэтому они старались избегать малейших движений. Иногда их щеки розовели, а по вечерам, когда солнце садилось за ближайшими холмами, поросшими лесом, они разговаривали, делясь воспоминаниями о прожитых годах. Они рассказывали о том, как охотились на косуль и глухарей во влажных, темных даже в полуденные часы лесах; вспоминали, как много раз, схватив ружье за ствол и размахивая им как дубинкой, они бросались друг на друга, сжимая в другой руке рукоятки своих охотничьих ножей. И всякий раз причиной потасовки был загнанный зверь, каждый из охотников считал себя первым, если не единственным, претендентом на добычу. Однако в один из вечеров огромные старики не возобновили свой разговор; спешно вызванные обследовать их специалисты пришли к заключению, что слабая жизненная энергия, питавшая их, иссякла, и холод сковал их от пят до самой макушки. Тогда принято было решение убрать стариков, чтобы они не загромождали и без того небольшие садовые участки; был приглашен некий скульптор, во всяком случае считалось, что он скульптор; человек этот, одним своим видом вызывавший беспокойство, страшно косил, а речь свою перемежал глупейшей игрой слов и грубыми шутками. Он прибыл с саквояжем и, достав оттуда всевозможных размеров молотки и стамески, немедля приступил к работе; один за другим огромные старики были разбиты, а их каменные останки разбросаны по пляжу, тут же приобретшему вид поля битвы после сражения; а над черными скалами готических очертаний встала луна; бледная и холодная, она поплыла над облаками. Гебдомерос и его друзья, расположившись на плоту, словно жертвы кораблекрушения, смотрели в сторону Юга; они знали, что там, откуда дул ветер, за этим морем, с волнами опрокидывающим на берег горы пены, была Африка; да, там были города, опаленные неумолимым солнцем, были жара и дизентерия, но были и освежающие оазисы, утоляющие все желания, где в целомудренные часы зарождающегося дня, когда с верхушек пальм падают спелые финики, на вас нисходит странное тихое благоразумие; но нечего было думать об этом; Гебдомерос разглядывал тучи, бегущие на Север, туда, где небо было еще чистым; но вскоре и та часть небесного свода покрылась облаками, сначала воздушными и прозрачными, подобными огромной вуали, увлекаемой вверх чьей-то невидимой рукой, затем более плотными, более густыми; и в короткое время все небо почернело. Гебдомерос любил Север, он всегда его любил; [60] тем не менее он счел благоразумным обратиться к своим товарищам с такими словами: «Однако это не значит, друзья мои, что вам никогда не следует двигаться в направлении Юга или Востока; придет день, когда вы не только отправитесь туда, но и останетесь там; там – крепости, которые нужно взять хитростью; лобовые атаки приведут лишь к разрушениям, потерям техники, человеческим жертвам; в огромном мире сил, враждебных вам, больше, чем благоприятствующих; а посему усердно овладевайте тактикой и стратегией, сражайтесь не только отважно, но умело и разумно, одной смелости недостаточно. Недостаточно того, чтобы ваши друзья, ваши родные, даже те, кого вы не знаете, но кто знает вас и с сочувствием и вниманием следит за вашими делами и подвигами, однажды смогли бы сказать: „Он пал смертью храбрых". В этих словах вы бы усмотрели лишь сожаление по поводу того, что ваша молодость растрачена в простых радостях еще до того момента, когда зрелость, пробудив глубинный пласт благоразумия, принудив вас к дисциплине и работе, увенчается победами более яркими и значительными, способными озарить вашу жизнь огнем бессмертной славы. То, что жарким летним днем вдоль канав трудятся, сняв пиджаки, прокладывающие канализационные трубы инженеры, не должно вызывать в вас угрызений совести и желания подражать им; когда из водопроводных кранов ваших домов идет и холодная и горячая вода, когда над вашей едой упорно кружатся мухи, когда в ваших буфетах портятся колбаса и молочные продукты, думайте об охоте в полярных широтах; размышляйте о морских львах, вцепившихся зубами в беспокойно покачивающиеся деревянные шлюпки; думайте и о гигантских еловых лесах на склоне высоких гор; о том часе, когда солнце медленно исчезает за вершинами скал в застывшем воздухе и с его заходом открывается путь свежим ветрам, пробуждающим к жизни цветы и прочие растения и заставляющим зверей выходить из своих берлог и убежищ, куда загнало их полуденное пекло. Думайте также о тех благословенных городах, над которыми круглый год простирают свои благодатные покровы туман и влажность, где светловолосые дети могут целый день наблюдать диск солнца, где у людей светлая кожа и голубые глаза, где художники долго трудятся над портретами и морскими пейзажами, и однажды, когда работы будут наконец завершены, потребуется лупа, чтобы рассмотреть их».

Друзья и ученики Гебдомероса, кто облокотившись на балюстраду, кто расположившись на земле, слушали его; со всех сторон их окружали пилястры, которые гармонично переходили в нервюры возносящихся ввысь стрельчатых сводов. Когда он закончил свою длинную речь, друзья зааплодировали, а затем поднялись, чтобы взглянуть вниз на небольшой порт, где еще в начале дня бросили якоря фрегаты с неопознанными флагами. В данный момент моряки строили шлюпки, чтобы заменить ими пострадавшие от шторма, и приводили себя в порядок, в то время как несколько косматых и шумных ученых, галдя и ругаясь, устанавливали на блоках недостроенной дамбы свои научные приборы. Гебдомерос считал, что город этот располагался в самом удобном месте Вселенной – пересекающая его река, оплодотворявшая окрестные равнины, была судоходна на всем своем протяжении, вплоть до озера, где она брала начало, озера, восхищавшего мыслящую и обладающую поэтическим воображением молодежь обилием рыбы. Некоторое время спустя наступила ночь, и все очарование этой сладостной картины мало-помалу рассеялось, стали проявляться приводящие в ужас очертания возвышающихся в полутьме скал, скрытые днем облаками и дымом заводских труб. Кратер вулкана начал извергать столбы дыма и резкие желто-голубоватые вспышки огня; пышная растительность потонула во мраке. Озеро окружала стена остроконечных скал; местные жители уверяли, что середина озера уходит в недра земли и измерять его глубину бессмысленно; странные слухи ходили в округе: весьма серьезные люди утверждали, что видели плавающими на его поверхности чудовищ третичного периода. Конечно, никто не горел желанием достичь середины озера; но на всякий случай ряд небольших буйков, окрашенных киноварью, отмечал границу, за пределами которой нащупать дно было невозможно. Гебдомерос, как никогда остро, почувствовал желание покинуть этот край, в обманчивой безмятежности и плодородии которого таились ужас и всякого рода ловушки. До тех пор пока сияло солнце, все было великолепно, но стоило наступить ночи, проявлялась мрачная картина. Однако жители края были достаточно воспитаны и даже обладали изысканным вкусом. Об этом можно было судить по Menu,которое предложили Гебдомеросу и его друзьям в ресторане, куда они зашли пообедать:

Все эти бесспорные признаки цивилизации не спасали ночью от тревожного ожидания встречи с ихтиозавром или возможности быть разбуженным посреди сна извержением вулкана. Гебдомерос предпочел бы обратное: в заботах проводить дни, но ночью, задвинув засовы, опустив шторы и прикрыв двери, отдыхать в безопасности и спокойствии. Ко сну он относился как к чему-то священному и благостному. С благоговением относился Гебдомерос и к детям сна – сновидениям; по этой причине на каждой ножке его кровати вырезан был образ Меркурия-сновидца, [61] поскольку, как известно, Юпитер поручил ему роль не только psicopompo, то есть сопроводителя душ умерших в иной мир, но и oniropompo – проводника сновидений в мир живых. А над кроватью на стене Гебдомерос держал довольно любопытную картину, написанную другом-художником, обладавшим большим талантом, который, к несчастью, умер в молодом возрасте. Он был бесстрашным пловцом, но однажды не смог справиться с течением реки и погиб в пучине, несмотря на все свои усилия и усилия тех, кто поспешил прийти к нему на помощь. Созданная им картина изображала Меркурия в образе пастуха, держащего в руке вместо кадуцея ивовый прут. [62] Размахивая прутом, он гнал перед собой в ночь сонм сновидений. Картина была великолепна: на заднем плане, вдалеке от Меркурия и его свиты, изображены опаленные солнцем земли, город, порт, спешащие по делам люди, крестьяне, работающие на своих полях, – одним словом, жизнь, в то время как Меркурий и его странные спутники, окруженные темнотой, казалось, шли по бесконечной, безлюдной галерее. Сновидения, собственно, и были той причиной, по которой Гебдомерос воздерживался от употребления на ужин бобов; он разделял точку зрения Пифагора, имевшего обыкновение повторять, что бобы привносят в сновидения смутную тревогу и смятение. [63] Гебдомерос искренне сожалел о смерти молодого художника; у него хранилась фотография, изображающая его лицо, обрамленное черной бородой, выразительно оттеняющей почти детские черты. «Борода была его страстью, – рассказывал Гебдомерос своим друзьям, когда те расспрашивали о подробностях жизни молодого художника. – Он любил приметы прошлого, недавнего прошлого, те, что можно обнаружить на снимках, запечатлевших наших родителей молодыми. Обычно он брился, но для фотографии отрастил бороду, как поступают иной раз актеры, чтобы выглядеть достовернее в роли героя, которому эта деталь необходима для придания лицу мужественности; но актеры не правы, они заблуждаются, ибо фальшивая борода на экране выглядит более натурально, нежели настоящая, подобно тому как декорации из дерева и картона всегда достовернеесамой натуры. [64] Но попробуйте доказать это эстетствующим режиссерам, жадным до прекрасных природных панорам, они вас, увы, не поймут». Гебдомерос умолк и принялся разглядывать нежный узор купленного недавно восточного ковра. Погрузившись в фантазии, он временами проводил рукой по лбу, словно желая отогнать печальные мысли и навязчивые образы, затем, подняв голову, произнес: «Но вернемся назад, вернемся еще раз к молодому живописцу – жертве собственной отваги. Разумеется, если бы он полностью сознавал ценность своей жизни, он бы не растрачивал ее, бравируя на спортивном поприще, а оставил бы другим, более тренированным и выносливым, возможность добиваться успехов. Он бы трудился не спеша, благоразумно избегая опасностей и риска. Что касается парфюмерных средств, то пользовался он только одеколоном марки Farina, уверяя, что это единственный запах, который можно переносить и который обладает настоящей колдовской силой». В тот самый момент, когда Гебдомерос произнес последние слова, ударила пушка, и тут же напуганная стая голубей словно вихрь пронеслась над балконом; товарищи непроизвольно потянулись к своим часам, предположив, что пробило двенадцать, но Гебдомерос остановил их жестом руки. «Нет, друзья мои, – сказал он, – мы еще не достигли середины дня, этот удар пушки не означает, что солнце в зените, а стрелки на часах и тени на циферблатах приблизились к фатальной отметке, указывающей час появления призраков, которые интереснее и сложнее тех, что сходятся в полночь на заброшенных кладбищах или на руинах обреченного на проклятие замка при свинцовом свете луны, пробивающемся сквозь грозовые тучи; вам всем, как и мне, призраки эти хорошо знакомы с самого раннего детства. Выстрел пушки, друзья мои, который вы только что слышали, всего лишь возвещает о прибытии в наш порт парохода Garolide; его прибытие не представляло бы для нас никакого интереса, если бы из сплетен соседей я не узнал о том, что именно на этом пароходе возвращается в свой родной город молодой Локорто, да, Томмазо Локорто, который, желая самостоятельной жизни, около пяти лет тому назад покинул отчий дом и отправился в дальнее путешествие; вся округа с тех пор звала его блудным сыном. Вы знаете его отца, того старого господина с суровым профилем, недавно перенесшего операцию на печени; вы также знаете, что живет он неподалеку отсюда, в особняке, утопающем в эвкалиптах; с нашего балкона хорошо виден его сад. Этот старый господин, давно овдовевший, почти никогда не выходит из дому; придавая большое значение сливочному маслу, он длительное время изучает многовековую историю его производства; друзья иной раз называют его в шутку масловедом,но он не обижается, он вообще обижается редко, а улыбается всегда грустно сквозь седые, обвисшие усы; он часто сидит, уставившись в пространство, однако бывают моменты, когда в его взгляде вспыхивает молнией гнев; черты лица меняются; пальцы до посинения сжимают подлокотники кресла, и тогда сдавленным голосом, в котором ненависть соседствует с болью, он повторяет только четыре слова: „Ох уж этот злодей!" И тут взор его обращается к портрету дочери Клотильды, горбуньи Клотильды, которую сей благородный муж зачал спустя несколько месяцев после свадьбы. Но вернемся к делу. Сын Локорто возвращается в отчий дом; если мы сейчас выйдем на балкон, то успеем увидеть это; нет ничего трогательней, друзья мои, такого возвращения, особенно когда в твоем воображении возникает зарезанный жирный теленок рядом с седобородым старцем, в прощении простирающим руки». Вслед за Гебдомеросом друзья вышли на балкон, оставшиеся же высунулись из окон и с любопытством уставились на ведущую в порт улицу; вскоре в ее глубине появился человек. Он устало брел, опираясь на длинную палку, спина его сгибалась под тяжестью вещевого мешка и свернутого пальто, перевязанного веревкой. Легкие облака затянули небо, время от времени в сухой траве и телеграфных проводах раздавалось посвистывание нежного ветерка; повсюду царило абсолютное спокойствие, но было предчувствие, что это спокойствие недолгое, и первыми нарушили его друзья Гебдомероса, которые, едва завидев возвращающегося, закричали: «Вот он! Вот он!» А затем громче: «Да здравствует тот, кто возвращается! Да здравствует вернувшийся! Да здравствует блудный сын! Да здравствует возвращение блудного сына!» [65] Эти крики и восклицания, эхом разносящиеся по домам, привели в волнение всю округу, и вскоре в окнах стали появляться флаги, люди покидали свои рабочие места, чтобы взглянуть на происходящее; шайка кривляющихся как обезьяны мальчишек принялась передразнивать парадный шаг солдат и издавать всякого рода горловые звуки, имитирующие барабанный бой. Рассекая воздух, длинной черной вереницей пронеслись ласточки. Только дом отца, окруженный эвкалиптовым парком, хранил за закрытыми ставнями полное молчание. Безмолвствовал дом отца, и постепенно все вокруг погрузилось в немоту. Стихли звуки, замерло дыхание ветра; безжизненно повисли занавески и флаги, прежде романтично развевавшиеся в открытых окнах. Мужчины, в одних рубашках, без пиджаков, игравшие в бильярд, прекратили игру, словно ими овладела безмерная усталость, усталость от прожитой жизни, от жизни настоящей, от тех лет, со всей чередой их печальных, радостных и самых обыденных мгновений, которые еще предстояло прожить. Повсюду царили безмолвие и медитация. Какой-то уличный газетчик, нечувствительный к метафизическим вопросам и оставшийся равнодушным к происходящему таинству, принялся что есть сил возвещать о предстоящем прибытии пароходов, на борту которых помимо товаров находились и пассажиры. При этом каждое известие он предварял громким барабанным боем. Появившийся из узкого темного переулка жандарм положил конец этому святотатству; схватив газетчика, он скрылся там, откуда появился, словно лев, увлекающий в густой кустарник антилопу, которую он внезапно застиг на берегу реки, когда та утоляла жажду. Были минуты, которые Гебдомерос предпочитал всем прочим; в этот момент в нем пробуждался аппетит, и он с наслаждением принимался размышлять о дневной трапезе; он не был обжорой, напротив, его никогда не заботили гастрономические удовольствия; ежели он и проявлял себя чревоугодником, то делал это с тактом и умом; он любил запах хлеба и поджаренного на углях жирного барана, любил вкус чистой прозрачной воды и крепкого табака. Он любил также Евреев. Находиться среди Евреев было для него все равно что грезить, странствуя по глубине ночи Времени и Истории. [66]

Несколько дней спустя, чтобы отпраздновать возвращение блудного сына, отец дал прием, на который был приглашен и Гебдомерос с друзьями. Парк виллы освещали закрепленные на стволах эвкалиптов бумажные фонарики; а на веранде, откуда по этому случаю убрали все вазоны с цветами и прочими растениями, организовали буфет, лишенный ненужной роскоши, где, однако, приглашенные могли найти множество здоровых и аппетитных закусок. Было еще светло, поскольку в этом расположенном на западе краю дни тянулись долго, а ночи наступали медленно. Высоко в небе амфитеатром расположились небольшие облака, в нижней своей части окрашенные нежными розово-фиолетовыми отблесками заката; вместе с тем вся окрестность начинала погружаться в темноту; очертания деревьев становились все более смутными, а белизна домов постепенно тускнела. Вдалеке слышался шум идущего в темноте поезда, следующего по направлению к северу. Вскоре часы на ратуше пробили девять, стали появляться первые приглашенные. Прибыл в окружении друзей и Гебдомерос, однако, вопреки надеждам и ожиданиям, и его приход, и его присутствие никем особо не были замечены. Учитывая душевные страдания отца, которые недавнее возвращение сына хоть и смягчило, но полностью не сгладило, приглашенные решили воздержаться от танцев. Предвидя проявление подобного рода деликатности, Локорто-старший в свою очередь организовал в главной зале особняка театральные подмостки с несколькими рядами стульев, позаимствованными в принадлежащем соседу кафе. На этой сцене актеры-любители разыгрывали короткие юморески, которые зрители приветствовали сердечными аплодисментами. Сигнал к аплодисментам всегда подавал расположившийся в первом ряду Локорто-старший, по правую руку которого сидела его дочь Клотильда, а по левую – сын Томмазо. Все шло прекрасно: удивительная сердечность, утонченная простота царили в обществе; правда, кое-кто из склонных к определенного рода шалостям гостей парочками, молча, с мечтательным видом пытался укрыться в темноте парка. Этот прекрасный вечер мог закончиться так же, как и начался; между тем произошел инцидент: причиной тому явился один из актеров, занятый в третьей и заключительной сценках, тот, что играл в последней роль учителя начальной школы. Пока он вел урок, школьники разыгрывали с ним скверные шутки; наибольшую активность проявлял ученик, в задачу которого входило приколоть булавками к пиджаку учителя, когда тот, повернувшись спиной к классу, писал на доске, вырезанную из тетрадного листа фигурку куклы-марионетки. Исполнявший роль учителя актер был человеком лет пятидесяти, с небольшими торчащими вверх и тронутыми сединой усами. Характером обладал вспыльчивым и мелочным, с хозяином дома был знаком давно; поговаривали, что он служил консулом на Востоке и любил охоту на вальдшнепов. В тот момент, когда актер, игравший проказника, в десятый раз булавками прикреплял к фалдам мундира учителя бумажное изображение, будучи уверенным, что преуспевает в этом, актер-учитель внезапно повернулся и сухим тоном заметил: «Сударь, мне кажется, это уж слишком!» На что другой ответил не менее сердито: «А вы, сударь, забываете, что мы здесь актеры сцены, и все, что мы представляем, – вымысел; и, наконец, имея честь знать вас уже долгое время, я пришел к выводу, что вы никогда не обладали чувством юмора». Этот по сути своей справедливый ответ вызвал у экс-консула вспышку гнева; он сделал шаг вперед и поднял руку, чтобы ударить собеседника по лицу. Все прочие актеры, к которым спешно присоединились повскакавшие со своих мест зрители, тут же вмешались, однако разрядить обстановку удалось главным образом благодаря присутствию опиравшегося на плечи детей достопочтенного хозяина дома. Представление было прервано. Потрясенные гости устремились к буфету, оживленно комментируя этот неприятный эпизод. Тем временем жена бывшего консула тащила своего все еще бледного и трясущегося от злости мужа в сторону эвкалиптового парка, причитая так громко, что все могли ее слышать: «Как это ужасно иметь такого мужа!»

Вечер подходил к концу. Оставались последние гости, и вместе с ними, выразив свое почтение хозяину и попрощавшись с его детьми, Гебдомерос покинул дом и прошел парком, который теперь погрузился в темноту. Небо являло собой незабываемое зрелище: звезды своим расположением образовывали изображения некоторых знаков зодиака. Зачарованный Гебдомерос остановился и принялся разъяснять их значение вышедшим с ним из дома гостям; впрочем, это не составляло труда, поскольку изображения просматривались так хорошо, что даже человек, абсолютно лишенный знаний по астрономии, спокойно различал их. Видны были Близнецы, как всегда безмятежно обнимающиеся, Большая Медведица, толстая и трогательная, несущая свою тушу в глубокой темноте эфира; чуть дальше, в неизменном удалении друг от друга, словно закрепленные на невидимой оси, вращались Рыбы; и Орион, одинокий Орион в безграничном пространстве неба с палицей на плече следовал за своим верным псом. Сидящая на облаке Дева с великолепными пышными формами преисполненным грации движением повернула голову, чтобы взглянуть вниз на еще спящий в эти часы ночной мир. Дальше, слева – неподвижные Весы, пустые чаши которых пребывали в идеальном равновесии; иными словами, здесь можно было найти изображения на любой вкус, отвечающие самым сумасбродным фантазиям. [67] Все почувствовали себя ночными бродягами. Никто не хотел расходиться по домам. Гебдомерос, самый эмоциональный и всегда быстрее других приходивший в возбуждение, тут же предложил направиться в небольшое, работающее до утра кафе, куда обычно заходили подкрепиться и отдохнуть во время ночной смены рабочие и инженеры, занятые на строительстве железной дороги.