Чтение онлайн

— Прости, но я должен понять… А что с Валевским? — теперь он смотрит мне прямо в глаза, с враньем не проскользнешь.

— Мы не дружим, но Ванька для него все, вот и мне достается, да не смотри ты так, все тебе расскажу! Понимаешь, я еще в том году была маленькая, ты меня даже не видел, ну я понимаю, что даже на двенадцать лет не тянула, так что я без претензий, но нельзя взять и вырасти сразу. Вот и все, что связано с Валевским из этой истории — я влюблена в него с восьми лет по самые помидоры! И это «тайна», никто кроме тебя не знает! Это такая любовь к мечте, к музыке, так и зову его про себя «Плакатный». Как парень он меня просто бесит, поганый из него парень, он мне вообще не нравится, но он же Ванькин друг, куда от него деваться? Как ты вообще про него заметил, никто не знал, даже мои девки, кажется, не знают это…

— Это хорошо, что рассказала, не буду чувствовать себя дураком, мне плевать, кто что думает, я даже из-за Антона не парюсь, но мне нужно знать степень твоей свободы, есть ли мне место. Но мы и не женимся пока, разберемся по ходу? Да?

— Завтра «Зарница», вставать черт-те-когда, а я как всегда «крайняя», проводишь?

Кира вышел из корпуса, держа меня за плечи как «свое», чтоб никто меня клеить теперь не смел, об него не запнувшись. Мне не важно, что ко мне вдруг прицепился статус «подружки» так публично, важно, что Кира ту меня, внутреннюю, не подвел, у него и в голове, и в сердце все на месте — никаких уродливых вывихов и перевертышей нет. Что, впрочем, я и так знала, но еще в нем есть готовность принимать «что есть», ничего не выдумывая и не ломая реальность под себя искусственно; ему не нужно «чужое», то, что через себя непророщенно, а когда рождается внутренняя потребность, принадлежность к чему-то пока недоступному; он растет до желаемого сам, и все придет к нему само. Это я про хоккей — он не бросит то, что любит, при любом раскладе. Кира любит хоккей, а не меня.

Мы расстались с Кирой на веранде, корпус наш спал, я прошла в сумерках через комнату, ничего не видя, и чуть не упала, запнувшись о Ванькины ноги! Ну, он реально сбрендил, решил меня от Алены всерьез охранять? «Чтобы она нечаянно тебя подушкой не задушила», — так он выразился накануне, но я-то думала — он шутит! Пролезла на свою кровать, а ни Аленки, ни Наташки на своих местах и нет, что нормально, они совершеннолетние; так и в том году редко приходили ночевать, и вообще-то это обычно, что кто-нибудь спит у нас в комнате, потому что в других спать просто невозможно: часто гвалт в корпусе стоит до утра. Может, и Ванька просто от дурацких игр и шума тут сам спасается? Завалилась на койку, боюсь вставать и идти в «душевые» — не хочу будить Ваньку; лежу и смотрю в потолок и никак не могу понять, что не дает мне покоя, торчит внутри занозой, свербит и свербит. Что в прошедшем дне пошло не так? И нужно найти в себе ответ — что это. Сил мне на завтра надо как для старта в космос, а я не сплю, чувствую внутренний толчок, требующий моего внимания к чему-то очень важному. Процесс запущен… Ощущение неотвратимости произошедшего — вот что беспокоит меня! Что случилось? Сумерки все гуще, но что это. Что я должна знать? Как из безмерного выудить нечто, настолько конкретное, что является буквальным ответом? Меня начала колотить дрожь, потекли слезы… Когда погибла мама, я не смогла плакать, знала, что ничего изменить нельзя, а сейчас реву, хотя ничего изменить нельзя.

Все-таки я прошла в конец коридоров, а то своим неоправданным ревом точно Ваньку разбужу и тогда уж точно напугаю, спустилась вниз и приняла ледяной душ, и он был более теплый, чем то, что я чувствовала. Как потусторонний «знак» эта разница температур еще сильнее прояснила очевидность — я чувствую смерть, смерть невинных, тех, кто не может по душевной юности замолить ее сам и застревает на границе сознаний «ни жив ни мертв». Слезы льются сами собой: мне не все равно, мне не все равно… Не бывает оправданных жертв, не бывает «искупленных»; прерванную раньше срока жизнь искупить нельзя, и такая «жертва» зреет червоточиной, разрушая весь мир вокруг вместе с неоплаканной, брошенной в жернова душой… Поднялась обратно на второй этаж, стою напротив четырехметровых витражей в бессветном холле, сосны словно прошли сквозь стекло, качают свои кроны мне в руки, качают меня, а слезы льются потоком — вся шея мокрая, текут беззвучно, я не владею этим процессом, мое внешнее сознание все никак не может постичь то, от чего так тает мое «глубокое я»… Мне кажется, я вижу под деревом в районе сопок тень чьей-то жизни, вижу ее в последний раз и уже не встречу тут никогда. «Мне «не все равно», — твержу я зачем-то, слезы стынут и теплеет в зоне сердца, я проводила кого-то, взяв за руку, держу витражи руками, не могу отойти, отвести взгляд от кромки леса не могу, наконец увидела редеющий, идущий с «Красной горки» рассвет, я не хотела отпускать того, кто ушел…

Осталось мне спать не больше часа, я нырнула в комнату, но бросила матрас на пол рядом с Ванькой, мне нужен под боком кто-то очень живой; и как же я благодарна всем мирам, что Ванька со мной, что он не оставил меня, родился, живет и дышит рядом, что ему до меня есть дело, ему всегда есть дело до меня — я никогда не была сиротой…

«Зарница» — самая сумасбродная игра из всех пионерских мероприятий, конечно, все это очень полезно и важно, особенно для «новичков», впервые попадающих в дикие условия, ради этого все и задумано, чтобы обучить и спасти возможных жертв. Но малышам опасно участвовать в этом бедламе, против которого я все время выступаю, я очень скучная, не признаю глупые риски, а «Зарница» это ворох самых разных травм, которых до конца сезона хватит, без них ни одна игра не обходится! Главный урок «Зарницы» — это «ориентирование на местности»: где бы ты ни очутился, должен опознать путь к спасению, другой урок — что не стоит тянуть в рот, а что вообще «отрава»; так можно и мелкое оружие против зверья смастерить и месяц-другой в тайге протянуть на подножном корме, если вдруг заблудился. А научиться разводить из сухой коры огонь без спичек — это должен каждый пионер уметь делать «на счет», «костровые технологии» самые первозадачные, важно и природу не спалить, и самому не угореть. И навыки «первой помощи» — один из приоритетов, это моя зона, я веду учебный медтренинг, предназначенный для «младших» отрядов, ну и собираю в лесу тех, кто все же потерялся во время игры и отвожу в наш «штаб», но настоящие травмы все-таки лечит наша медсестра Тая.

Суть игры в том, что лагерь делится на три команды: «красные», «зеленые» и «белые». Первые и вторые играют друг против друга, срывая бумажные погоны противника, и заодно ищут лагерный флаг; кто его нашел тот и победитель. «Белые» — это организаторы и наблюдатели, куда входят администрация лагеря и все ребята из «первого» отряда, мы непосредственно осуществляем поддержку всей этой игры на месте. Моя задача — собрать «младших» с порванными погонами и привести их на инструктаж, а на самом деле я ищу в лесной зоне затерявшихся, напуганных, вывожу их к цивилизации и читаю лекцию по ходу: как найти путь домой, минуя эффект «правой ноги», и все такое. Егор тоже в нашем «медотряде», он занимается малышами, их я категорически в лес не пускаю, даже с Викушей из-за этого поссорилась еще пару лет назад, вот мы с Егором для «малышового» отряда и придумали «инструктаж» на месте, без беготни и нападений противников, Егор меня тогда сильно поддержал. Игра-то получается агрессивная, полна травм и прочих неприятностей, но все же по сути необходимая, поэтому когда в девять утра мы заняли свою позицию на опушке, я была готова к достаточно изнурительным многочасовым блужданиям по лесу, не физически, конечно — спать-то я и не спала вовсе, а все же идти надо.

«Зарница» традиционно проводится среди «Черных гротов», это зона достаточно пологих, лысеющих редкими елками холмов, тут все видно на просвет, мало подножной растительности, бегать ребятне легко и безопасно, насколько это вообще уместное понятие в тайге. За скалистыми уступами удобно расположились «штабы» противников, и есть масса интересных гротов для поиска призового флага, а за холмами — большая поляна, где установили полевую кухню. Лучшего ландшафта для «Зарницы» и не найти! Но есть одно очень опасное место, это «Черная скала», она пониже нашей «Красной горки», но ее доброжелательность обманчива; под пологим, поросшим кустами носом начинается пропасть с острыми остовами, как рана в земляной коре, огрубевшая каменным дном невероятной глубины. Территория «Черной» еще накануне игры со всех сторон огорожена красными лентами, стоп-флажками и привозными бордюрами — никто даже случайно не может забрести в это гиблое место. Но это новичкам нельзя, а мне можно! Чтобы я была здесь и не забралась на «Черную» скалу»? Да такого еще ни разу не было! Вид на долину Маны тут открывается совершенно зашибенный, и прок в этом есть — сразу видно, что внизу происходит, где сосредоточена игра, и куда мне нужно двигаться, чтобы искать жертвы этой искусственной войны. Не все дети рождены с благом внутри, с самостным равновесием, многие, несмотря на цепь перерождений, сиюминутно глупы, бестолково азартны и не способны осознать край дозволенного сердцем, потому и пострадавших детей бывает так много. Но пока игра набирает оборот, у меня есть час покоя; «двенадцатый» отряд в полном составе под нашим бдительным присмотром, сидят тут на бревнах и пенечках и жуют печенье, на свежем воздухе есть детям постоянно хочется.

Егор устроился как старичок-лесовичок и удивительные сказки рассказывает про наши места, про все волшебное, что спрятано в этой земле. «Гелен Аму» только звучит как сказка, но для Егора это история его рода, а для меня надежда, что у «жизни» на нашей планете все еще есть шанс. Если «Гелен Аму» историческая реальность от «начала времен», недоступная современности в силу своей древности, временной перекрученности, то и смысл происходящего в том, чтобы завершился «цикл», и тогда мы все, наконец, увидим свой настоящий дом. Мы создаем здесь жизнь для самих себя век за веком, физическое создано для воплощения духовного, и все в этом мире принадлежит телу и духу одной, той, что дала жизнь всем нам — Гелен Аму, Белой матери, так ее звали староверы. И речь идет не о мифическом существе, а о женщине из плоти и крови, и наша повседневная жизнь реальна так же, как и та, что нам дала ее! «Белой матери» и служит каждый рожденный здесь, на этой земле, исток народа «Гелен Аму» в ней. Здесь, в тайге в немыслимо далекие времена стоял город, который принадлежал роду «первородцев», это был их дом, они уходили отсюда в мир, строили города и цивилизации, несли знания и культуру своим народам и возвращались обратно, всегда возвращались домой, как и она, «Белая». И если есть возможность найти начало и распутать этот клубок «перевертышей», то он только тут, это место великой надежды… Про «Гелен аму» я знаю все, что только возможно было узнать от Ани, мамы Егора, она родилась в роду «первородцев», так называли себя староверы, все они считались не просто носителями этой культуры, а хранителями «Белой», так они ее называют между собой. И мама Егора не просто верит, что тут есть «древний город», она знает, что глубоко под землей — исток первой культуры; но я тоже знаю это, иногда чувствую, как город словно вибрирует под моей рукой, напоминает мне о себе, мол, пришло время, миру пора «не верить», а «знать», что все мы «одно», «одно целое», и во всем, что вокруг нас, есть глубокий первородный смысл. И сильнее всего вибрирует «Красная горка», под ее хребтом спрятан храм «Белой», ее святилище, место ее силы, исток ее сущности, ключ к другим мирам — это знаю только я.

Егор рассказывает сказку малышам, они открыли рты и забыли про печенье, им нравится история и идея быть побратимом со всем и всеми, не отделяться от всего, что вокруг, не консервировать себя на поверхности сознания, а бесстрашно нырять глубже и жить оттуда, где мы «одно». Малыш от рождения соотносит себя сразу со всем миром: он и свет, и птица, и море, и ветер, и мифическое существо, и котенок, и рыбка, и все те, кто гибнет и страдает — тоже он… Детей, чутких к истинной реальности, рождается все больше, стоит дать им путеводный клубок, и они сами придут куда надо, без догм и правил, в них неискоренима потребность чувствовать буквальность вечности. Малыши вообще не знают о своей конечности, для них границ нигде нет и единственное, почему они здесь, в этом месте времени и пространства, это необходимость быть рядом с теми, кому они принадлежат своим единством, держит тут только любовь…

Слушать истории под текучий голос Егора я могу хоть тысячу следующих лет, так он меня успокаивает и примиряет с тем болезнетворным, что не дает дышать. И его голос уже не здесь, звучит эхом в моих мирах — знакомый, близкий, основополагающий звук, как первое движение и знание, он толкает вперед, когда я уже не могу никого спасать, он заставляет меня «быть». Этот голос как душевный раскат — не дает мне спать, прятаться в себе, тащит и тащит наружу от самой себя, той глубокой, которая стремится затянуть меня обратно. И я остаюсь «наверху», в гуще физической жизни… и готова быть тут снова и снова: где его голос, там и я. Приросла я к пню на котором устроилась, стала его отростком, и так мне это по нутру — быть частью живого духа тайги, но дети уйдут, и я заскучаю, затоскую по их искрам и счастьем брызгающим мечтам, не могу я без них. Подняла себя с трудом, обошла Егора, похлопав его по спине, мол, «не прерывайся, я пошла», он мне руку пожал в ответ, и я поплелась в гору за холмы и, конечно, на «Черную скалу».

Намеренно обошла все предупредительные заграждения и по пологому склону пробираюсь, выше и выше; почему меня так нестерпимо тянет наверх, куда-нибудь, где небо «рукой достать» и так просто потрогать горизонты? Когда открывается такой исполинский панорамный вид, будничное кажется не просто мелочным, а несуществующим по равенству с такой пространственной безмерной перспективой. Протягиваю руку и трогаю «Красную Горку», что раскинулась через долину напротив, она сейчас вся в моей ладони, и если смотреть с этой точки на тот день, когда «Гелен Аму» перестанет быть сказкой для детей, а станет реальностью, я держу руку на этом самом месте, где стоит этот город, его башни и храмы видны далеко и только кажутся миражем; каждый, кто живет сегодня, является частью этого миража…