Чтение онлайн

Невзирая на все испытания, обрушившиеся на Антона Ивановича в Академии Генштаба, в целом он сохранил к своей alma mater добрые чувства и признательность: именно здесь неизмеримо расширился его кругозор, здесь он постигал нелегкое военное искусство, здесь, наконец, стал по-настоящему работать и учиться у жизни — по убеждению Антона Ивановича, главного учителя.

Вместе с тем он нередко повторял в раздумье, возвращаясь мысленно к былому времени: «Каким непроходимым чертополохом поросли пути к правде!» По свидетельству близких людей, молодой капитан очень болезненно переживал незаслуженно нанесенную ему обиду. Больше того, по их наблюдениям, след этого чувства сохранился у него до конца дней. «И обиду с лиц, непосредственно виновных, перенес он — много резче, чем это следовало — на режим, на общий строй до самой высочайшей, возглавляющей его вершины».

Скорее всего, такой вывод о Деникине мог сделать лишь самый ярый монархист. Сам Антон Иванович, по его же собственным словам, отнюдь не был столь прямолинейным поборником абсолютизма. Однако, как уже указывалось, вплоть до Февральской революции Деникин не отрицал монархии как таковой, правда, считал, что она должна носить ограниченный характер, быть конституционной.

Думается, это точнее, справедливее отражает его тогдашние воззрения и настроения, определившие отношение к жизни и к службе. А вот обида в душе, действительно, осталась, он так никогда и не забыл о ней.

Постижение искусства управлять

Капитан Деникин не согнулся под тяжестью обрушившихся на него невзгод. Не сдался и не сломался. Наоборот, закалился. На 28-м году жизни, придя к заключению, что путь в Генштаб для него закрыт, он решил приступить к освоению строевой службы, искусства не просто командовать, а управлять. Тем более, что во 2-й Артиллерийской бригаде за время его отсутствия произошли добрые перемены. Командиром ее стал генерал Завацкий, по характеристике Деникина, отличный строевик и выдающийся воспитатель войск. Повезло капитану и в том, что его непосредственным начальником оказался подполковник Покровский, великолепный мастер орудийной стрельбы, опытный хозяйственник, командир 3-й батареи, в которую он получил назначение на должность старшего офицера и заведующего хозяйством.

Зорким молодым глазом присматривался Деникин к их методам руководства, перенимая все лучшее и усваивая его на всю жизнь. Приняв бригаду, изрядно расстроенную предшествующим самодуром, Завацкий начал с того, что проговорил наедине с поручиком Ивановым, адъютантом, умным и порядочным человеком, около трех часов кряду. А потом, исподволь, приступил к налаживанию дел. Питаясь первое время в столовой офицерского собрания, он одинаково приветливо разговаривал со всеми, независимо от чина. В беседах подчеркивал роль офицера в обучении подчиненных: «А если офицера нет, так лучше бросить совсем занятие».

В отсутствие того или иного офицера вел занятия сам. А когда тот появлялся, нотаций ему не читал: «Ничего, мне не трудно. Я по утрам свободен». Такой незамысловатый педагогический прием возымел действие: уже недели через две даже самые нерадивые офицеры стали аккуратно по утрам являться на занятия. Повел Завацкий решительную борьбу и с азартными играми. Проведя беседу об их вреде, предупредил, что в противном случае они лишатся аттестации. И постепенно игры прекратились. Требовательный в вопросах службы, он вместе с тем вникал во все мелочи быта. Добился благоустройства лагеря, помещения бригадного собрания, открытия солдатских лавочек, постройки в городе Белу первой гарнизонной бани; искоренил «помещичью психологию», когда командиры смотрели на батареи как на свое имение.

Была сломана традиция наложения ареста на офицеров за незначительные проступки. В основе этого лежал далеко не всеми разделявшийся метод генерала Мевеса, командира XX корпуса, который, в свою очередь, исходя из указа Петра I («Всех офицеров без воинского суда не арестовывать, кроме изменных дел»), усматривал в аресте офицера «высшую обиду личности, обиду званию нашему». В отношении последнего, считал Завацкий, допустим только выговор начальника и воздействие товарищей. «Если же, — говорил он, — эти меры не действуют, то офицер не годен, его нужно удалить». Провинившегося Завацкий приглашал на беседу. В безупречно корректной форме целый час мог доказывать подчиненному, что тот — лентяй, позорит свои погоны. Побывавшие у него вздыхали: «Лучше бы сесть на гауптвахту». В бригаде установилась спокойная и здоровая обстановка.

В батарее капитан Деникин имел успехи в строевой подготовке, считался авторитетом в области тактики и маневрирования, правда, чувствовал некоторое отставание в артиллерийской службе. В вопросах хозяйства не разбирался вовсе, ибо ни в училище, ни в академии этому, в сущности, не учили. Между тем батарейное хозяйство — по охвату и отчетности — было аналогично полковому. Обучая своего помощника, подполковник мало-помалу передавал в его подчинение всю материально-техническую часть подразделения. Эта школа, считал Деникин, помогала ему в последующей службе на всех должностях, позволяла осуществлять контроль за интендантами.

Офицеры не придавали значения «изгнанию» Деникина из Генштаба, относились к нему с уважением, ценили его теоретическую и штабную подготовку. Избрали его в состав бригадного суда чести и председателем Распорядительного комитета бригадного собрания. Не тяготила Антона Ивановича и атмосфера бельского захолустья. Он посещал офицерское собрание, был вхож в две-три интеллигентные семьи, регулярно наносил визиты семье Чиж, баловал быстро подраставшую Ксению.

Антон Деникин снова занялся литературной работой. Очерки из военного быта посылал в знакомый ему «Разведчик», а рассказы и статьи военно-политического содержания публиковал под псевдонимом «И. Ночин» и в «Варшавском дневнике», единственном русском журнале в Польше. Один из рассказов наделал в Белу немало шума. В основе его лежала всем известная история о том, как некий Пижиц, наживавшийся на подрядах военного ведомства и имевший «руку» в штабе Варшавского округа и у губернатора, решил откупить своего сына от солдатской службы и с этой целью сделал денежные «подношения» генералам на призывном пункте. Подкупленный доктор-окулист научил призывника, как вести себя и что отвечать на вопросы при прохождении комиссии по зрению. Вечером, подвыпив в ресторане, доктор, однако, проболтался обо всем своему приятелю, а тот своему… Слух дошел до начальства, и сынок отправился служить за Урал.

Хотя персонажи фигурировали под вымышленными фамилиями, всем стало попятно, о ком идет речь. Произошел переполох. Гневался губернатор, полковника, ведавшего в штабе учетом запасных, перевели в другой округ, докторша перестала со всеми здороваться. Сам Пижиц педели две не выходил из дома, а его конкурент по бизнесу Финкельштейн, который и подложил ему свинью, разгуливал по городу и совал знакомым номер газеты: «Читали? Так это же про нас с Пижицем написано!»

Два года пролетели незаметно. Скоро исполнится тридцать, думал капитан, а по службе, хоть она и идет своим чередом, особых успехов нет и не предвидится. С горечью наблюдал он, как однокашники по академии продвигались по служебной лестнице, получали новые чипы и очередные воинские звания. Так уж устроена армейская служба, она приносит офицеру удовлетворение, если его добросовестность и рвение своевременно отмечаются старшими командирами и соответственно поощряются. Порой Деникина охватывало уныние, когда он видел, что значительно уступавшие по общей подготовке и культуре обходят его. На душе начинали, скрести кошки, хотя «черной» зависти он не испытывал, да и боль, причиненная ему в академические годы, потихоньку проходила, теряла былую остроту.

Причисление к Генштабу

Особенно угнетающе действовали унылые осенние вечера. Тянуло к уединению, раздумьям. В один из таких вечеров 1901 года, взяв перо и лист бумаги, — будь что будет, — он начертал: «Алексею Николаевичу Куропаткину». Так начиналось его письмо военному министру России. В нем были вот такие строки: «А вот с вами мне говорить трудно». С такими словами обратились ко мне Вы, Ваше Превосходительство, когда-то на приеме офицеров выпускного курса Академии. И мне было трудно говорить с Вами. С тех пор прошло два года, страсти улеглись, сердце поуспокоилось, и я могу теперь спокойно рассказать Вам всю правду о том, что было». Далее в письме излагалась известная уже история со списками. В свое время она наделала немало шума, так что Куропаткин ее вряд ли забыл. Во всяком случае, как потом узнал Деникин, министр сразу же направил его письмо в Академию Генштаба, где Сухотина уже не было.

Конференция Академии Генштаба подтвердила справедливость письма. Куропаткин, к чести его, при первом же посещении царя, «выразив сожаление, что поступил несправедливо», попросил разрешения причислить капитана Деникина к Генеральному штабу. Буквально за несколько дней до нового, 1902-го, года от друзей из штаба Варшавского округа поступила телеграмма. В ней было поздравление «причисленному к Генеральному штабу капитану Деникину». Вот уж сюрприз! По правде герой-именинник давно утратил всякие надежды на перемены в судьбе…