Чтение онлайн

А когда власти улучшили положение в армии (увеличили солдатское жалованье, учли некоторые требования солдат), атмосфера в казармах начала быстро разряжаться. За участие в отрядах по наведению порядка солдатам были установлены суточные в размере 30 копеек (немалые вполне ощутимые, деньги по ценам того времени). И тогда от желающих попасть в карательные отряды не стало отбоя, установились очереди, ревниво контролировавшиеся самими солдатами.

Однако, заметил Деникин, сановники, высший командный состав, да и многие рядовые офицеры исповедовали культ силы, считали жестокие расправы вернейшим средством борьбы с бунтарством. Государь, принимая решения, сильно колебался, накладывал на документах противоречивые резолюции. По одному докладу, предлагавшему суровые репрессии, царь высказался весьма взвешенно: «Строгий внутренний порядок (в армии, — А.К.) и попечительное отношение начальства к быту солдат лучше всего оградят войска от проникновения пропаганды в казарменное положение». Власти сделали эту резолюцию достоянием гласности, тиражируя и пропагандируя ее. Но на практике они руководствовались резолюциями иного рода, хранившимися в тайне: применять к мятежникам решительные репрессии, «каждый час промедления может стоить в будущем потоков крови». Жестокость при этом практиковалась не только вынужденными обстоятельствами, но и бесцельно, ради устрашения. Нередко подавляемые тоже отвечали жестокостью. В Курляндии были сожжены солдаты драгунского разъезда. Революционеры обрушили террор на государственных вельмож. Воистину действие равно противодействию!

Деникин, как и многие другие, считал, что революция в России — следствие отсталости в ее развитии, а не происков каких-то злоумышленников, хотя они были и причиняли стране вред. «Нет сомнения, — подчеркивал он, — что самодержавно-бюрократический режим России являлся анахронизмом. Нет также сомнения, что эволюция его наступила бы раньше, если бы не помешало преступление, совершенное в 1881 году революционерами-«народовольцами», убившими императора Александра II, после великих реформ, им произведенных, и накануне привлечения представителей парода (земств) к государственному управлению. Это преступление на четверть века задержало эволюцию режима». При всей ограниченности, половинчатости, ущербности еще только зарождавшегося парламентаризма, считал он, царский манифест 1905 года заложил «прочное начало правового порядка, политической и гражданской свободы» и открыл «пути для легальной борьбы за дальнейшее утверждение подлинного народоправства».

Но российская элита, сожалел Деникин, не проявила необходимого здравомыслия и, расколовшись, встала на путь противоборства, обескровливая себя и разрушая Россию. Радикально-либеральная интеллигенция отказалась от сотрудничества с правящей бюрократией, потребовав ее отставки и замены всего правительственного аппарата своими людьми. А государь не пожелал ограничить свою власть в пользу оппозиции, исключил возможность обновления правительства представителями, пользовавшимися «общественным доверием». «В результате, — заключил Деникин, — радикально-либеральная демократия, не желавшая революции, своей собственной оппозицией способствовала созданию в стране революционных настроений, а социалистическая демократия всеми силами стремилась ко 2-й революции».

Деникинский взгляд на революцию по сути своей был весьма близок воззрениям центристской части либералов, ратовавших за царский манифест, созыв «бессословного народного представительства» с «правами высшего контроля законодательства и бюджета», за равенство всех перед законом и политические свободы, хотя и без всеобщего избирательного права.

В какой-то мере Деникин разделял и точку зрения большинства либеральных деятелей, выражавших интересы средних слоев городской интеллигенции и резко критиковавших самодержавный строй, прикрываясь при этом лозунгом конституционной монархии. Главная их цель сводилась к установлению всеобщего избирательного права, «ничем не стесняемой личной и общественной самодеятельности», ибо это позволит русскому пароду «поднять до надлежащей высоты свой культурный уровень и укрепить свое донельзя расстроенное хозяйство». Такие либералы отвергали революцию, по предупреждали самодержца, что «Русская монархия будет конституционной или ее не будет вовсе», что «есть лишь один мирный выход — открытое призвание правительством обществен-пых сил к коренному преобразованию государства». Но монарх упорно стоял на своем и тем самым подталкивал либеральную интеллигенцию к революционным течениям социалистического толка.

Деникин сожалел, что Манифест от 17 октября 1905 года был дарован пароду царем не по внутреннему его убеждению, а под напором революции в качестве вынужденной меры. Являясь вторым крупнейшим шагом после реформ Александра II, он переводил Россию на правовой путь развития, но делал это с очень большим запозданием и потому вызвал противоречивую реакцию. Носители революционной идеи оцепили его как обман народа и призвали к усилению борьбы. Либеральная общественность, к которой относился и Деникин, приветствуя Манифест, считала, что фактически он не закрепляет принципов конституционной монархии. Недовольство выражали и монархисты, проправительственные силы, полагая, впрочем, и не высказываясь открыто, что документ этот означает крушение исконной власти царя, хотя он и подписан им самим.

Все это раскалывало общество, отодвигало решение коренных проблем страны посредством реформ, обостряло борьбу и подвигало Россию к новой революции. Деникин относился к тем, кто ясно сознавал такую перспективу и испытывал внутреннее беспокойство, теряя порой устойчивое равновесие.

Армейские будни

По возвращении с Дальнего Востока Деникин не получил предполагаемой должности начальника штаба дивизии, поскольку Генштаб на столь привлекательные посты уже назначил тех, кто пребывал в тылу, поближе к высокому начальству. Антону Ивановичу пришлось временно довольствоваться более низкой должностью штаб-офицера 2-го кавалерийского корпуса, расквартированного в Варшаве. Служба была необременительная, даже скучноватая, зато — нет худа без добра — он смог воспользоваться заграничным отпуском, побывать в качестве туриста в Австрии, Германии, Франции, Италии и Швейцарии; удавалось также ездить по гарнизонам, выступая в офицерских собраниях с докладами о русско-японской войне.

Больше времени стал он уделять и литературной работе. В военных журналах вновь замелькали его статьи. В центре внимания Деникина-публициста была перестройка всей армейской жизни, развернувшаяся сразу по завершении войны. Выступления вызвали заметный отклик в офицерской среде. И это понятно: бесславные итоги дальневосточной кампании не оставили никого равнодушным.

В чем же все-таки причины поражения? Пытаясь теперь оправдаться, неудачливый военачальник Куропаткин отвечал на этот вопрос достаточно полно и объективно. И Деникин, в частности, был согласен с ним в том, что в русской армии вверх по служебной лестнице нередко продвигаются не наиболее сильные и самостоятельные офицеры, а те, кто послушно исполняют чужую волю. С ними у начальства меньше хлопот, они удобнее. Так было до войны, так продолжается и поныне. Кроме того, мало внимания уделяется учебе офицеров. Уровень училищной подготовки явно недостаточен. Современная военная наука требует куда более глубоких знаний. Необходимы, конечно, и периодические проверки профессиональной подготовленности офицеров, а это ими воспринимается чуть ли не как оскорбление.

В 1906 году по высочайшему повелению установили обязательное обучение высшего командного состава, от командиров частей до командиров корпусов, что по цепочке распространилось и на нижестоящие чины. Стали проводиться в классных и полевых условиях военные игры. Не обходилось и без попыток уклонения от них, в том числе на высшем уровне. Но в первой половине 1914 года в Киеве Генштаб провел военную игру с участием самого царя как будущего главнокомандующего и предполагаемых командующих армиями. Деникин принял в ней участие в качестве начальника одного из авангардных отрядов.

Были введены новые пенсионный устав, аттестационные правила и проверки знаний командиров. В 1906–1907 годах получили отставку и замену 50–80 % офицеров от командиров полков до командующих округами. В 1910 году был введен в действие, приостановленный в 1906 году Закон о предельном возрасте. Это омолодило офицерский корпус и подняло его образовательный уровень. В 1912 году 55,2 % генералов имели академическое образование. Вместе с тем тогда обозначилась нехватка офицерского состава.

В прогрессивном и популярном журнале «Разведчик» Деникин вел постоянную рубрику «Армейские заметки». Он критиковал некоторые стороны армейского быта, порядки управления, командования, правительственные распоряжения и военные реформы. В печати европейских стран такой свободы суждений не допускалось. Генерал Цепелин в немецком военном журнале отмечал: «Очевидное поощрение, оказываемое в России военной литературе со стороны высшей руководящей власти, дает армии большое преимущество, особенно в деле поднятия духовного уровня корпуса русских офицеров». Деникин подтверждал, что «он никогда не испытывал ни цензурного, ни начальственного гнета», хотя не раз затрагивал авторитет высоких лиц и учреждений. Однако дело обстояло так далеко не всегда.

В одном из рассказов Деникин описал полковую жизнь и горькую долю армейского капитана. Прошедший смотр роты доставил ему радость, по она тотчас померкла, когда капитан прочел в приказе: «В роте полный порядок и чистота, по в кухне пел сверчок». За такой «беспорядок» бедняга получил взыскание, что вызвало у него глубокое душевное расстройство. Оп угодил в психиатрическую больницу, где сам запел сверчком.

Факт, положенный в основу рассказа, оказался настолько узнаваемым, что начальник штаба Казанского военного округа генерал Светлов, оскорбившись, решил подать в суд на автора. Но когда он доложил об этом командующему округом, тот ответил: «Читал и не нахожу ничего особенного». Затевавшаяся тяжба по «делу о сверчке» не состоялась, но командующий округом генерал Сандецкий, известный своим скверным характером, вскоре объявил Деникину подряд три выговора, якобы за служебные упущения. При встрече Сандецкий сказал Деникину:

— Вы совсем перестали стесняться последнее время — так и сыплете моими фразами… Ведь это вы пишете «Армейские заметки» — я знаю!

— Так точно, Ваше превосходительство, я.

— Что же, у меня — одна система управлять, у другого другая. Я ничего не имею против критики. Но Главный штаб очень недоволен вами, полагая, что вы подрываете мой авторитет. Охота вам меня трогать…

Что бы ни говорил сам Деникин, по его критические «ершистые» выступления в печати не прошли для него бесследно. При российских нравах иначе быть и не могло. Временная служба в штабе корпуса, не соответствовавшая его рангу и уровню подготовки, странно затягивалась. Деникина это, естественно, выводило из себя. И по истечении года его терпение лопнуло. Он напомнил о себе Генштабу. Но сдали нервы, рапорт, по его признанию, получился не вполне корректным. «Достойным», в свою очередь, был и ответ: «Предложить полковнику Деникину штаб 8-й Сибирской дивизии. В случае отказа он будет вычеркнут из кандидатского списка». Такой тон противоречил традициям Генштаба, где не практиковались принудительные назначения, тем более в далекую суровую Сибирь. Кавалера боевых орденов, знавшего себе цену, это не могло не покоробить. В запальчивости и раздражении он ответил рапортом еще более резким, чем первый, состоявшим всего из трех слов: «Я не желаю».