Чтение онлайн

Попытки морально-нравственного воздействия не увенчались успехом. Не помог и приезд Верховного главнокомандующего. После бесед с комитетами и выборными от частей он вынес впечатление, что «солдаты хороши, а начальники испугались и растерялись…» «Это, — подчеркнул Деникин, — неправда. Начальники в невероятно тяжелой обстановке сделали все, что смогли. Но г. Верховный главнокомандующий не знает, что, оказав ему восторженный прием, митинги продолжались и не менее восторженно встречали призывы других ораторов не слушать этого «старого буржуя» и площадную брань в его адрес. То же самое происходило и с выступлениями военного министра. При вручении им Потийскому пехотному полку красного знамени участники митинга клялись «умереть за Родину», но на другой день наступать отказались и на 10 верст ушли от поля боя.

Разлагающую роль играют комитеты и комиссары, хотя и среди них иногда встречаются приносящие пользу делу. Но как институт, они вносят двоевластие и разлагают войска. И Деникин рассказал о трех комиссарах Западного фронта. Один, может быть, и честный человек, но утопист, совершенно не знающий жизни, заявляет, что он для Западного фронта как военный министр, которому подчиняются все начальники. Другой, балансирующий между меньшевизмом и большевизмом, считает солдатскую декларацию недостаточной в деле «демократизации» армии и требует ее усиления: отвода и аттестации начальников, запрета на применение оружия против трусов, свободы слова и на службе (митингов и прочих собраний). Третий, нерусский, обрушивает град отборных ругательств на «революционных воинов», но они исполняют его требования. Комитеты, внесшие в управление армии многовластие, многоголовие, дискредитацию армейской власти, требуют предоставления им правительственной власти, полномочий военного министра и совета рабочих и солдатских депутатов, применения оружия против начальников. Некоторые из комитетов выразили недоверие Временному правительству и квалифицировали наступление на фронте как «измену революции». На важнейшем ударном участке Западного фронта только перед самым началом операции по их требованию были отстранены от командования командир корпуса, начальник штаба и начальник дивизии, а по всему фронту — 60 начальников, от командиров корпусов до командиров полков. Начальники, опекаемые, контролируемые, возводимые, свергаемые и дискредитируемые со всех сторон, не могли властно и мужественно вести войска в бой.

Вскоре после назначения Керенского военным министром, сообщил Деникин, между ними состоялся диалог:

— Революционизирование страны и армии окончено. Теперь должна идти лишь созидательная работа…

Я позволил себе доложить:

— Окончено, но несколько поздно…

Такие откровения стали явно выводить руководителей совещания из равновесия. Брусилов прервал: «Будьте добры, Антон Иванович, сократите ваш доклад, иначе слишком затянется совещание». Деникин, поняв смысл замечания, возразил: «Я считаю, что поднятый вопрос — колоссальной важности. Поэтому прошу дать мне возможность высказаться полностью, иначе я буду вынужден прекратить вовсе доклад».

Наступило молчание. И Деникин продолжил доклад. Далее, детально анализируя декларацию о правах солдат, он показал ее исключительную роль в разложении армии. Особенно той части, которая открыла бесконтрольный поток печатной продукции на фронт. Ссылаясь на сведения «Московского военного бюро», докладчик сообщил, что с 24 марта по 11 июня туда было заброшено около 150 тыс. экземпляров социалистических изданий, в том числе газет большевистских — 14 971 экз. «Правды», 63 525 экз. «Солдатской правды» и 63 066 экз. меньшевистского «Социал-демократа» (подсчет мой. — А. К.). А через солдат эта литература хлынула в деревню.

Значительную часть своей речи Деникин посвятил защите чести русского офицерства и генералитета, без самоотверженности которых не может быть доблестной армии. Воинская декларация, подчеркнул он, запретила наказание солдат без суда, но лишила защиты командиров, которых теперь преследуют, унижают, оплевывают. В присутствии главы правительства и военного ведомства, не считаясь с последствиями, генерал произнес беспощадные слова: «Высшие военачальники, не исключая главнокомандующих, выгоняются, как домашняя прислуга. В одной из своих речей… военный министр, подчеркивая свою власть, обмолвился знаменательной фразой: «Я могу в 24 часа разогнать весь высший командный состав, и армия мне ничего не скажет». В речах войскам им говорилось: «В царской армии вас гнали в бой кнутами и пулеметами… водили… на убой, но теперь драгоценна каждая капля вашей крови. Я, главнокомандующий, стоял у пьедестала, воздвигнутого для военного министра, и сердце мое больно сжималось. А совесть моя говорила: «Это неправда!» Когда Соколова, напомнил Деникин, нещадно избили солдаты, военный министр грозно осудил толпу негодяев и выразил сочувствие потерпевшему. Но когда однорукого генерала Носкова, в 1915 г., будучи полковником водившего полк на штурм неприступной высоты, две роты теперь растерзали, я спрашиваю господина министра: «Обрушился ли он всей силой своего пламенного красноречия…силой гнева и тяжестью власти на негодных убийц, послал ли он сочувственную телеграмму несчастной семье павшего героя?»

Ставка больно хлестнула нас телеграммой: «Начальников, которые будут проявлять слабость перед применением оружия, смещать и предавать суду…» Но боевых офицеров, готовых жизнь положить за Родину, этим не испугаешь. Другое дело — старшие начальники. Они, мужественно заявил Деникин, разделились на три категории: одни, не взирая на тяжкие условия жизни и службы, скрипя сердце, до конца дней своих исполняют честно свой долг; другие опустили руки и поплыли по течению; а третьи неистово машут красным флагом и по привычке, унаследованной со времен татарского ига, ползают на брюхе перед новыми богами революции так же, как ползали перед царями.

А офицеры честно исполняют свой долг. Соколов, окунувшись в войсковую жизнь и испытав на себе ненависть боготворившихся им темных сил, сказал: «Я не мог и представить себе, какие мученики ваши офицеры… Я преклоняюсь перед ними». И действительно, при царизме даже считавшиеся преступниками не подвергались таким нравственным пыткам и издевательствам, как теперь офицеры, гибнущие за Родину, со стороны темной массы, руководимой отбросами революции.

Их оскорбляют на каждом шагу. Их бьют. Да, да бьют. Но они не придут к вам с жалобой. Им стыдно, смертельно стыдно. И одиноко, в углу землянки, не один из них в слезах переживает свое горе…Многие… выходом из своего положения считают смерть в бою…Мир праху храбрых! И да падет кровь их на головы вольных и невольных палачей».

Далее Антон Иванович четко сформулировал меры, которые, с его точки зрения, могут еще спасти развалившуюся армию и вывести ее на истинный путь: 1) Временное правительство должно осознать свои ошибки в отношении офицерства, которое искренне и радостно приняло революцию; 2) столица, не знающая армии, должна прекратить военное законотворчество и возвратить все полномочия Верховному главнокомандующему, ответственному лишь перед Временным правительством; 3) оградить армию от политики; 4) отменить солдатскую «декларацию» в основной ее части. Постепенно изменяя функции комиссаров и комитетов, упразднить их вовсе; 5) вернуть власть начальникам. Восстановить дисциплину и внешние формы порядка и приличия (отдавать честь старшим и т. п.); 6) производить назначения на высшие должности не только по признакам молодости и решимости, но и с учетом боевого и служебного опыта; 7) создать из отборных, законопослушных частей резервы во всех родах войск как опору против военных бунтов и ужасов предстоящей демобилизации; 8) учредить военно-революционные суды и ввести смертную казнь в тылу для военных и гражданских лиц, совершивших тождественные преступления. Конечно, резюмировал Деникин, эти меры скажутся не сразу, ибо «…разрушить армию легко, для возрождения нужно время».

Генерал считал, что продолжение войны необходимо не взирая ни на что, даже если потребуется отступление на дальние рубежи. Пусть союзники сейчас, говорил он, не рассчитывают на скорую нашу помощь наступлением. Но обороняясь и отступая, мы отвлечем на себя крупные силы общего противника, который иначе сначала раздавит союзников, а потом добьет и нас. «На этом новом крестном пути, — говорил Деникин, — русский народ и русскую армию ожидает, быть может, много крови, лишений и бедствий. Но в конце его — светлое будущее.

Есть другой путь — предательства. Оп дал бы временное облегчение истерзанной стране нашей… Но проклятие предательства не даст счастья. В конце этого пути — политическое, моральное и экономическое рабство.

Судьба страны зависит от ее армии».

Заключительный аккорд дерзкой и патриотической речи, обращенный к присутствовавшим чипам Временного правительства во главе с премьером, прозвучал как призыв, и наказ, и заклинание, и страстное обличение: «Ведите русскую жизнь к правде и свету — под знаменем свободы! Но дайте и нам реальную возможность за эту свободу вести в бой войска под старыми нашими боевыми знаменами, с которых — не бойтесь! — стерто имя самодержца, стерто прочно и в сердцах наших. Его нет больше. Но есть Родина. Есть море пролитой крови. Есть слава былых побед.

Но вы — вы втоптали наши знамена в грязь.

Теперь пришло время: поднимите их и преклонитесь перед ними.

…Если в вас есть совесть!»

В зале установилась звенящая тишина. Присутствующие оцепенели. По словам Керенского, «все генералы не знали куда деваться». Первым пришел в себя министр-председатель. Глотая горькую пилюлю, Александр Федорович вскочил со стула и, протягивая руку закончившему речь оратору, сказал: «Благодарю вас, генерал, за то, что вы имеете смелость высказать откровенно свое суждение». Позднее, отвечая на вопросы следственной комиссии, Керенский указывал, что Деникин «наиболее ярко изложил ту точку зрения, которую разделяли все», сказал все, что накопилось у генералов и против нового строя, и против него, военного министра. Разница состояла лишь в том, что Алексеев, Брусилов, Рузский, хотя и кипели, но более искушенные в разных тонкостях, сдержали себя, а Деникин, прямой и простой солдат, сказал то, что не могло бы быть сказанным при старом режиме. По его заключению, в своей речи Деникин впервые сформулировал тогда программу реванша и музыку военной реакции, вдохновлявшей тех, кто потом присоединился к корниловскому движению. «Я, — говорил Керенский, — протянул руку Деникину не потому, что был согласен с ним по существу, а чтобы разрядить накалившуюся атмосферу и показать, что свобода суждений куда важнее личных нападок, что правительство, действительно подчинившее свою деятельность праву, закону и правде, может и должно спокойно выслушивать всякое честное и свободное мнение».