Чтение онлайн

Но участники совещания не поняли тогда внутренних высоких помыслов А. Ф. Керенского и, следуя собственному опыту, сочли за благо уклониться от дальнейшего обострения анализа обстановки и ограничились общими суждениями, хотя в целом они солидаризировались с деникинской речью. Клембовский, как выход из безнадежного положения, предложил упразднить единоначалие и поставить во главе фронта своеобразный триумвират из главнокомандующего, комиссара и выборного солдата. Алексеев ограничился одобрением основных положений доклада Деникина. Рузский сопоставлением старой и революционной армий разгневал Керенского, обвинившего его в стремлении к восстановлению самодержавия, хотя именно этот генерал сыграл значительную роль в подталкивании царя к отречению от престола. Отсутствие в выступлениях генералов, по заключению Керенского, «стратегического и политического горизонта» раздосадовало его и произвело на него удручающее впечатление.

Большой резонанс на совещании вызвала зачитанная телеграмма Корнилова. Главком Юго-Западного фронта, перекликаясь с Деникиным, требовал введения смертной казни в тылу, главным образом для обуздания распущенных солдатских банд запасных частей; восстановления дисциплинарной власти начальников; ограничения круга деятельности войсковых комитетов; воспрещения митингов и противогосударственной пропаганды всяких делегаций и агитаторов на театре военных действий. Но, в отличие от Деникина, он предлагал введение в корпусах института комиссаров с правами утверждения приговоров военно-революционных судов и чистки командного состава. Керенский с облегчением воспринял послание Корнилова. В нем, по его оценке, «было некоторое более объективное отношение к солдатской массе и к командному составу». На фоне Алексеева, Рузского и Деникина, показавших «отсутствие всякого стратегического и политического горизонта», Корнилова он воспринял как «человека, шире и глубже смотрящего на положение вещей», по позднейшим его уверениям, по стилю телеграммы он тогда уже понял, что автором ее является кто-то другой.

Брусилов на совещании отсиделся, промолчал.

Заключительную речь произнес Керенский. Оп говорил о неизбежности стихийности в демократизации армии, обвинил генералов в приверженности к старому и в сведении всех причин поражения летнего наступления к революции и ее влиянию на солдат. Как говорил он позже, «вино ненависти к новому затуманило старые мудрые головы». Для них «в прошлом все было прекрасно». «Россия и Временное правительство, — считал министр-председатель, — остались без совета и помощи вождей».

Таким образом, совещание не достигло своей цели. Все его участники разошлись с тяжелым чувством. И Деникин тоже, но в глубине души у него теплилась надежда, что голос генералов все-таки услышан.

Уклонение от активной работы на совещании Брусилову, по-видимому, представлялось самой оптимальной позицией. Однако Керенский расценил ее крайне отрицательно, как показатель того, что Верховный не знает, что ему делать дальше и как продолжать курс с большим уклоном не на командный состав, чего требовали генералы, а на солдатскую массу. На совещании Брусилов, подчеркивал Керенский, «не противопоставил ничего своего этим разговаривающим генералам». Он не был контрреволюционером, по при отсутствии у него ориентировки и больших колебаниях, делал вывод военный министр, «оп не может дальше руководить армией». Усиливавшаяся угроза германского наступления требовала срочной замены Верховного.

Выбор оказался чрезвычайно узким. Назначение человека с программой Деникина, считал премьер, сразу бы вызвало «генеральный взрыв во всей солдатской массе». Оставаясь с Брусиловым, значило идти «навстречу событиям в полной пе-известности». Продолжение операций на отдельных направлениях фронта создавало опасность усиления разрухи и распыления армии. Выбор со всей определенностью пал на Корнилова, только что отмеченного производством в чип генерала от инфантерии, который совсем недавно, 11 июля, предложил «немедленно прекратить наступление на всех фронтах», а 16 июля, как тогда показалось Керенскому, отмежевался от «контрреволюционного генералитета». Кроме того, это совпадало и с возникшим тогда планом Керенского сформировать новый состав правительства «па принципе утверждения сильной революционной власти». И в этой связи Корнилов рассматривался также как кандидат на должность Верховного главнокомандующего, М. М. Филоненко — Верховного комиссара при нем, а Б. В. Савинков — на пост Управляющего военным министерством.

18 июля последовали два указа Временного правительства Правительствующему Сенату. Один — о назначении Верховным главнокомандующим Л. Г. Корнилова, другой — о назначении генерала В. А. Черемисова главнокомандующим Юго-Западного фронта. В тот же день Керенский поздравил Корнилова с этим знаменательным событием и выразил ему пожелания боевых успехов. На следующий день, 19 июля, Корнилов разразился в адрес правительства двумя телеграммами ультимативного характера. Первая гласила: «Постановление Временного правительства о назначении меня Верховным главнокомандующим я исполняю как солдат, обязанный являть пример воинской дисциплины, но уже как Верховный главнокомандующий и гражданин свободной России заявляю, что я остаюсь на этой должности лишь до того времени, пока буду сознавать, что приношу пользу родине и установлению существующего строя. Ввиду изложенного докладываю, что я принимаю назначение при условиях: 1) ответственности перед собственной совестью и всем пародом, 2) полное невмешательство в мои оперативные распоряжения и потому в назначения высшего командного состава, 3) распространение принятых на фронте за последнее время мер и на те местности тыла, где расположены пополнения для армии, 4) принятие моего предложения, переданного телеграфно Верховному главнокомандующему к совещанию в Ставке 16 июля». Как впоследствии узнал Деникин, первоначально эту телеграмму редактировал В. Завойко, пользовавшийся тогда большим доверием у Корнилова и оказывавший на него сильное политическое влияние. В ней содержался пункт с неприкрытой угрозой — в случае, если Временное правительство не исполнит требования, «объявить на Юго-Западном фронте военную диктатуру».

Во второй телеграмме, ссылаясь на первую как на юридическое обоснование новых требований, Корнилов указывал: так как Черемисов назначен без согласования с ним, он требует от военного министра «отменить сделанное назначение», ибо иначе он «не признает возможным принять на себя Верховного командования». 20 июля Корнилов послал телеграмму Савинкову: «До получения категорического ответа на мои телеграммы я в Ставку не выеду». И действительно Корнилов продолжал находиться в Бердичеве до 24 июля, пять дней самовольно не приступал к исполнению своих служебных обязанностей, хотя для фронта было опасно промедление и одного часа.

Такой поворот событий буквально шокировал Керенского. Оп предложил Временному правительству немедленно уволить от должности Корнилова, «если хотим восстановить дисциплину в армии», и предать его «суду по законам военного времени». Но другие министры с этим не согласились. А Корнилов и его окружение, по мнению Керенского, расцепили «эту снисходительность власти как ясное доказательство ее бессилия». И это было очень близко к истине. Хотя Деникин при этом не отрицал права правительства «заставлять всех уважать власть». Но, указывал он, «у военных вождей не было других способов остановить развал армии, идущий свыше; и если бы правительство поистине обладало властью и во всеоружии права и силы могло и умело проявлять ее, то не было бы ультиматумов ни от совета, ни от военных вождей. Больше того, тогда было бы ненужным 27-е августа и невозможным 25-е октября».

Корнилов упорно стоял на своем, пока в Бердичев не приехал Верховный комиссар Филопепко и не сообщил, что все его требования приняты правительством, Черемисов назначен в распоряжение военмина, а временным главнокомандующим Юго-Западного фронта назначен генерал П. С. Балуев. 24 июля Корнилов вступил в должность Верховного главнокомандующего с чувством одержанной победы над правительством.

Призрак «генерала на белом коне», возникший в июне, к концу июля получил, по определению Деникина, «все более и более реальные очертания». Вокруг него сплачивались томившиеся, страдавшие от безумия и позора, в волнах которого захлебывалась русская жизнь. Шли и честные, и бесчестные, и искренние, и интриганы, и политики, и воины, и авантюристы. Но все в один голос говорили ему: «Спаси!» «А он, — резюмировал Антон Иванович, ставший Корнилову ближайшим соратником, — суровый, честный воин, увлекаемый глубоким патриотизмом, неискушенный в политике и плохо разбиравшийся в людях, с отчаянием в душе и с горячим желанием жертвенного подвига, загипнотизированный и правдой, и лестью, и всеобщим томительным, нервным ожиданием чьего-то пришествия, — он искренне уверовал в провиденциальность своего назначения. С этой верой жил и боролся, с нею же умер на высоком берегу Кубани.

Корнилов стал знаменем. Для одних — контрреволюции, для других — спасения Родины.

И вокруг этого знамени началась борьба за влияние и власть людей, которые сами, без него, не могли бы достигнуть этой власти…».

Одним из главнейших направлений стала борьба с большевистской пропагандой и лояльным отношением к ней Временного правительства. В Ставке, а потом и в штабе Западного фронта, ее возглавил А. И. Деникин, считавший эту деятельность большевиков самой серьезной угрозой для фронта. Под его руководством тогда было установлено, что центры большевистской пропаганды и солидаризировавшихся с ней других левых, экстремистских, националистических организаций возникли по всей Европе при финансовой помощи Германии еще в 1915 г. В частности, с тех пор активно действовали в Гааге «Комитет революционной пропаганды», в Австрии — «Союз освобождения Украины», в Дании — «Копенгагенский институт» Парвуса; в Швейцарии — «Комитет интеллектуальной помощи русским военнопленным в Германии и Австрии»; издавался целый ряд газет: в Женеве — «Социал-демократ» (Ленин), «На чужбине» (Чернов и Кац), «Русский вестник», «Родиая речь», «Неделя», в Париже — «Наше слово» (Троцкий) и другие.

С победой революции, по словам Деникина, в Россию хлынули не только боровшиеся за народное благо, но и вся «революционная плесень, которая впитала в себя элементы «охранки», интернационального шпионажа и бунта». Между тем Временное правительство, больше всего боясь обвинений в недостаточности демократизма, говоря словами Милюкова, не раз заявляло, что оно «признает безусловно возможным возвращение в Россию всех эмигрантов, без различия их взглядов на войну и независимо от нахождения их в международных контрольных списках». Исходя из этого, министр иностранных дел потребовал от англичан пропустить задержанных ими Троцкого и других революционеров. По возвращении в Россию, согласно списку из 159 лиц, опубликованному В. Л. Бурцевым (1862–1942), известным публицистом, издателем журнала «Былое», разоблачителем провокаторов царской охранки Е. Ф. Азефа, Р. В. Малиновского и других, все эти революционеры, «вольные или невольные агенты Вильгельма», вышли на большую политическую арену. В. И. Ленин, IO.O. Мартов, Г. Е. Зиновьев, А. В. Луначарский, М. А. Натансон, Д. Б. Рязанов заняли главенствующее положение в большевистской партии, в советах и разных комитетах. 3–5 июля 1917 г. они организовали в Петрограде вооруженное противоправительственное восстание.