Чтение онлайн

5) Обеспечение жизнедеятельности страны и армии путем упорядочения транспорта и восстановления продуктивности работ фабрик и заводов; упорядочение продовольственного дела привлечением к нему кооперативов и торгового аппарата, регулируемых правительством.

6) Разрешение основных государственных, национальных и социальных вопросов откладывается до Учредительного собрания».

Это была «Программа Быхова». Одпако публикация ее под таким названием могла вызвать новый, чрезвычайно опасный взрыв. Поэтому в печати она, утвержденная Корниловым, появилась под видом программы прошлого его выступления. В действительности она была обращена в будущее и звала всех ее сторонников к объединению для предстоящей борьбы теперь уже с большевизмом. Ради того, чтобы не дискредитировать движение, быховцы решили отказаться от побега и ждать суда с целью полной реабилитации. Возможность побега допускалась лишь при усилении угрозы неминуемого самосуда. На этот случай были заготовлены револьверы, поддельные документы, штатская одежда, по два — три конспиративных адреса, приняты меры к постепенному освобождению арестованных. К началу ноября в тюрьме остались только Корнилов, Деникин, Лукомский, Романовский и Марков. Большое затруднение создавало отсутствие денег. Москва прислала 40 тыс. рублей, по их хватило для удовлетворения лишь самых неотложных нужд. По предложению В. С. Завойко, Корнилов согласился подписать письма к двенадцати крупнейшим финансистам страны с просьбой жертвовать средства для борьбы с большевизмом, в том числе к А. И. Путилову — Русско-Азиатский банк, А. И. Вышиеградскому — Международный банк, Д. Н. Шаховскому — Русский торгово-промышленный банк, А. И. Камипке — Азово-Донской банк, В В. Тариовскому — Сибирский банк и другим. В этих целях образовали «единую центральную кассу в Новочеркасске. Особого комитета и контроля для распоряжения этими (собираемыми) деньгами и наблюдения за их использованием». Но крупная буржуазия, которую считают вдохновительницей антисоветского и антибольшевистского движения, не особепно-то раскошелилась.

При необходимости решено было уходить, естественно, на Доп. Там был атаман Каледин, сам проходивший по делу Корнилова. Главное, по-прежнему внушало доверие казачество. На этом настаивал и совет Союза казачьих войск, непрерывно поддерживавший связь с быховцами, который, как и вся казачья старшина, как оказалось, оторвался от казачьей массы и не имел реальной силы над нею. В отношении казачьих частей пребывала в заблуждении и Ставка, планировавшая с их помощью приостановить поток бегущих с фронта. Лишь Каледин, чутко улавливавший психологический настрой казаков, в письмах предостерегал от иллюзий в отношении них. На прямой вопрос, даст ли Дон быховцам убежище, атаман ответил утвердительно, по с оговорками о сложности своих отношений с Временным правительством и о чрезвычайной и противоречивой обстановке в области.

Узники волновались. Только Корнилов не терял надежды, считая пессимизм Каледина проявлением его субъективной неуверенности. Тем более что уже пробравшийся на Дон неутомимый В. С. Завойко, его поверенный советник, слал оттуда Корнилову весьма оптимистические письма, вселявшие уверенность. Тут, писал он, «…Ваше имя громадно, его двигает вперед уже стихия; за ним стоят не отдельные силы или люди, а в полном смысле слова — стихия». Правда, оговаривался: «Здесь на Дону Ваше имя и значение — бельмо на глазу Богаевского (М. Богаевский — товарищ (помощник) атамана войска Донского. — А.К.); он полностью забрал в свои руки Каледина и в этом направлении влияет на него; здесь политика по отношению к Вам — двуличная и большая личная ревность. Боятся, что Вы будете наверху, боятся, что Вы не позволите пожить на счет других…». В другом письме Завойко слал еще более горячие заверения: «…Помните, что стихия за Вами; ничего, ради Бога, не предпринимайте, сторонитесь всех; Вас выдвинет стихия; Вам не надо друзей, ибо в должный момент все будут Вашими друзьями… За Вами придут — это делаю и я…».

1 ноября Керенский бежал из Гатчины, бросив казаков Краснова, который заключил перемирие с матросом П. Е. Дыбенко. Ставка заняла примиренческие позиции и отказалась от активной борьбы с большевиками. Ведя переговоры с Советом казачьих войск, Довбор-Мусницким и Калединым, 1 ноября Корнилов направил письмо Духонину с призывом покончить с нерешительностью, подчеркивая: «Положение тяжелое, но еще не безвыходное. Но оно станет таковым, если Вы допустите, что Ставка будет захвачена большевиками, или же добровольно признаете их власть». Чтобы этого не случилось, считал Корнилов, необходимо прочно обеспечить Ставку, для чего срочно перевести в Могилев Чешский и Польский полки; занять войсками польского корпуса, усилив их артиллерией казачьих батарей фронта, Оршу, Смоленск, Жлобин, Гомель, перебросить на эту линию Чехословацкий корпус, Корниловский полк, одну — две казачьи дивизии из наиболее надежных; сосредоточить в Могилеве волонтеров из числа офицеров и вооружить их; установить прочную связь с атаманами Донского, Терского и Кубанского казачьих войск. Духонин высказал ряд сомнений по устойчивости войск, но, тем не менее, верховное командование принял на себя. 2 ноября генерал Алексеев прибыл в Новочеркасск. 7 ноября СНК предписал Духонину приостановить военные действия на фронте и начать переговоры с немцами. Поддерживая идею скорейшего заключения мира, Духонин, однако, заявил, что это может сделать только центральная власть при поддержке страны и армии. СНК расцепил это как неповиновение и сместил его с должности Верховного, назначив на нее своего комиссара по военным делам прапорщика Н. В. Крыленко (1885–1938). Духонин, опираясь на Общеармейский комитет, отказался оставить свой пост. Но целые соединения начали переходить на сторону большевиков или объявлять себя «нейтралами». Крыленко на фронте 5-й армии вступил в переговоры с немцами и двинулся с эшелоном матросов в Могилев, где Общеармейский комитет, социалисты В. М. Чернов, М. И. Скобелев, Н. Д. Авксентьев и другие бесплодно спорили о создании нового правительства. Духонин пытался удержать на месте большевизированную армию, чтобы обеспечить его созыв. Первым делом, следовало из воззвания уже смещенного Верховного, правительство провозгласит мир и даст «исстрадавшейся земле Русской… власть всенародную, свободную в своих началах для всех граждан России и чуждую насилия, крови и штыка». Теперь правительство замышлялось как однородное коалиционное из социалистов, включая большевиков, во главе с Черновым. Но в таком виде его не хотели ни захватившие уже власть большевики, ни либералы, ни правые силы.

Быховцам стало ясно, что Ставка не способна стать организующим центром борьбы. Но они, находясь в плену иллюзий, были убеждены, что большевизм, будучи злокачественным нарывом на теле революции, не далее как недели через две вскроется и оздоровит отравленный организм страны. Однако большевистский переворот послужил импульсом к ускорению еще до него наметившихся процессов сепаратизма и федерализации, выяснения пограничных споров, национализма и шовинизма. В территориальных, областных, национальных рамках возникла тенденция отгородиться от большевизированных районов. Произошла перегруппировка политических сил. Образовалось три лагеря: большевистский с примыкающими к нему левыми из других социалистических течений; стан его противников — кадеты, народные социалисты, кооператоры, правые социалисты, большинство профсоюзов; лагерь сторонников соглашения с большевиками.

Обстановка вопреки надеждам быховцев продолжала резко ухудшаться. Корнилов активизировался, проявил стремление вырваться на свободу. Генералы были против. Поручили Деникину переговорить с ним. Лавр Георгиевич пообещал повременить с уходом из Быхова, но подготовку продолжил, намереваясь двинуться на Дон вместе с текинцами. Приступили к сборам и остальные. По предложению Совета казачьих войск, Каледин обратился к Ставке с просьбой отпустить узников на поруки Донского войска, обещая предоставить им станицу Каменскую. Ставка колебалась, но к середине ноября поступили сведения о приближении к Могилеву эшелонов Крыленко. Сторонники быховцев в Ставке назначили на 18 ноября отправку их, текинцев и полуроты георгиевцев специальным поездом на Дон.

Антон Иванович принял меры к отправке Ксении Васильевны в Новочеркасск. Известил об этом Каледина, дал ей письмо к Алексееву. Он просил их оказать его невесте помощь и содействие. Оба генерала отнеслись к Ксении Васильевне трогательно и заботливо. Каледин поселил ее в доме своих друзей.

Однако Духонин отменил отъезд генералов, сказав, что для него это будет смертным приговором. Но утром 19 ноября Духонин передал узникам, что через четыре часа прибывает Крыленко и Ставка будет сдана без боя, и чтобы они немедленно покинули Быхов. Корнилов приказал коменданту тюрьмы тотчас освободить генералов, а текинцам — подготовить к походу на 12 часов ночи. Командиры ударных батальонов предложили Духонину защищать Ставку. Общеармейский комитет, самораспускаясь, запретил это делать. Духонин ответил командирам: «Я не хочу братоубийственной войны. Тысячи наших жизней будут нужны Родине. Настоящего мира большевики России не дадут. Вы призваны защищать Родину от врага и Учредительное собрание от разгона… Я… имею тысячи возможностей скрыться. Но я этого не сделаю. Я знаю, что меня арестует Крыленко, а может быть, меня даже расстреляют. Но это смерть солдатская». На другой день озлобленные матросы на глазах у Крыленко растерзали генерала Духонина и жестоко надругались над его трупом.

Тем временем генералы попрощались с Корниловым до встречи в Новочеркасске и под доброе напутствие тюремщиков-георгиевцев — «Дай вам Бог, не поминайте лихом…» — покинули тюрьму и на квартире ее коменданта переоделись, сильно изменив свою внешность. Лукомский преобразился в «немецкого колониста», Марков — в типичного солдата с разнузданными манерами «сознательного товарища», Романовский лишь поменял погоны генерала на прапорщика, а Деникин обрел облик «польского помещика». И все расстались, решив добираться каждый самостоятельно. Антон Иванович отправился в польскую дивизию, где ему выдали удостоверение на имя «помощника начальника перевязочного отряда Александра Домбровского». Случайно к нему присоединился подпоручик Любокопский, который заботился о нем на протяжении почти всего пути. Чувствовал Деникин себя скверно. Оказалось, что он совсем не приспособлен к конспирации. Разговаривая с подпоручиком по-польски, на вопрос солдата: «Вы какой губернии будете?» отвечал машинально по-русски: «Саратовской». Потом сбивчиво объяснял, как это он, поляк, оказался в этой губернии.

Путешествие совершалось без особых осложнений. На остановке читали приказы о бегстве Корнилова и генералов и о необходимости их задержания. Под Сумами поезд остановился в чистом поле, кто-то объяснил причину необходимостью проверки пассажиров — кого-то ищут. Екает сердце, рука в кармане сжимает револьвер, как оказалось потом, изломанный. За Славянском долгое лежание Деникина на верхней полке кому-то показалось подозрительным. Солдаты заговорили: «Полдня лежит, морды не кажет. Может быть, сам Керенский? (следует скверное ругательство). Поверни-ка ему шею!» Дернули за рукав. Повернулся и свесил голову. Солдаты рассмеялись, не установив никакого сходства, но за беспокойство угостили чаем. Никогда Деникин не соприкасался с гущей революционного народа и солдатской толпой так близко, как теперь, когда никто на него не обращал внимания, а он для окружающих был просто «буржуй», которого толкали и ругали — иногда злобно, иногда просто походя. «Теперь, — писал он потом, — я увидел яснее подлинную жизнь и ужаснулся».

В «Очерках русской смуты» Антон Иванович проникновенно запечатлел исключительно яркие по выразительности, горькие и печатаные картины драм и трагедий периода революции, о которых советская историография, с ног до головы опутанная идеологизированной методологией, предпочитала ничего не говорить, но его, наблюдавшего их воочию, они потрясли на всю жизнь. «Прежде всего, — писал Деникин, — разлитая повсюду безбрежная ненависть — и к людям, и к идеям. Ко всему, что было социально и умственно выше толпы, что носило малейший след достатка, даже к неодушевленным предметам — признакам некоторой культуры, чуждой или недоступной толпе. В этом чувстве слышалось непосредственное, веками накопившееся озлобление, ожесточение тремя годами войны и воспринятая через революционных вождей истерия. Ненависть с одинаковой последовательностью и безотчетным чувством рушила государственные устои, выбрасывала в окно вагона «буржуя», разбивала череп начальнику станции и рвала в клочья бархатную обшивку вагонных скамеек. Психология толпы не обнаруживала никакого стремления подняться до более высоких форм жизни: царило одно желание — захватить или уничтожить. Не подняться, а принизить до себя все, что так или иначе выделялось. Сплошная апология невежества. Она одинаково проявлялась и в словах того грузчика угля, который проклинал свою тяжелую работу и корил машиниста «буржуем» за то, что тот, получая «дважды больше жалованья», «только ручкой вертит», и в развязном споре молодого кубанского казака с каким-то станичным учителем, доказывавшим довольно простую истину: для того, чтобы быть офицером, нужно долго и многому учиться.

— Вы не понимаете и потому говорите. А я сам был в команде разведчиков и прочесть, чего на карте написано, или там что — не хуже всякого офицера могу.

И еще одна зарисовка талантливого очевидца и наблюдателя, выдающегося исследователя русской смуты: «Говорили обо всем: о Боге, о политике, о войне, о Корнилове и Керенском, о рабочем положении и, конечно, о земле и воле. Гораздо меньше о большевиках и новом режиме. Трудно облечь в связные формы тот сумбур мыслей, чувств и речи, которые проходили в живом калейдоскопе менявшегося населения поездов и станций. Какая беспросветная тьма! Слово рассудка ударялось как о каменную стену. Когда начинал говорить какой-либо офицер, учитель или кто-нибудь из «буржуев», к их словам заранее относились с враждебным недоверием. А тут же какой-то по разговору полуинтеллигент в солдатской шинели развивал невероятнейшую систему социализации земли и фабрик. Из путанной, обильно снабженной мудреными словами его речи можно было понять, что «народное добро» будет возвращено «за справедливый выкуп», понимаемый в том смысле, что казна должна выплачивать крестьянам и рабочим чуть ли не за сто прошлых лет их протори (устаревшее: расходы, издержки. — А. К.) и убытки за счет буржуйского состояния и банков. Товарищ Ленин к этому уже приступил. И каждому слову его верили, даже тому, что «па Аральском море водится птица, которая несет яйца в добрый арбуз и оттого там никогда голода не бывает, потому что одного яйца довольно на большую крестьянскую семью». По-видимому, впрочем, этот солдат особенно расположил к себе слушателей кощунственным воспроизведением ектиньи «на революционный манер» и проповеди в сельской церкви: