Чтение онлайн

«Нам хватало энтузиазма и азарта в нашей тогдашней освободительной борьбе, — вспоминал бывший премьер И. Мазепа, — но для государственного строительства нам не хватало организованных и хорошо подготовленных сил, не хватало людей дисциплинированных, с характером, людей с профессиональным и общеполитическим образованием. Как результат, во многих областях государственной жизни ширились безответственная «атаманщина» и произвол во вред украинской освободительной борьбе».

Что касается самого Симона Петлюры, то о его «профессионализме» И. Мазепа отзывается крайне неуверенно: «Вообще-то Петлюра производил впечатление революционера-профессионала, который поставил крест на своей служебной карьере (речь идет о предвоенных годах. — Ю. Ф.) и революционную деятельность ставил на первое место». И. Мазепа, конечно, понимал, что бросить бухгалтерию — это еще не значит стать революционером-профессионалом. В теории С. Петлюра был откровенно слаб, что особенно проявлялось в дискуссиях, и «М. Порш, тогда наиболее видный член партии (украинских социал-демократов)… почти всегда разбивал его идеи немилосердной критикой». Как это ни парадоксально, слабость С. Петлюры превратилась в его силу: он потому и оказался лидером, что, в отличие от более дальновидных Грушевского, Винниченко, Порша, не вышел из борьбы, сохранял оптимизм даже тогда, когда для этого не было уже никаких оснований. О том пишут многие его соратники (А. Доценко, Б. Мартос, И. Мазепа и др.), выдавая политическую недальновидность своего лидера за его крупное достоинство.

Что же делать, если «атаманами были люди, которые… даже военную карту не умели читать», как писал на страницах газеты «Стрелец» 11 сентября 1919 г. бывший министр галичанин Назарук, возглавлявший прессу и пропаганду в правительствах Чеховского и Остапенко, а теперь едко критиковавший «справа» Директорию и правительство социалистов Б. Мартоса. Он объяснял, почему опытные военачальники, в том числе генералы с украинскими корнями, не желают сотрудничать с С. Петлюрой. Действительно, Верховный атаман, никогда не служивший в армии (земгусарство — не в счет), не пользовался авторитетом у таких подчиненных ему профессионалов, как Греков, Кравс, Коновалец, Мельник. Ему многого не хватало, чтобы справиться со своей миссией. И. Мазепа старается подчеркнуть достоинства своего погибшего шефа. Он даже использует аргумент, рожденный специфической атмосферой 30-х годов, когда создавался его фундаментальный труд: «Гитлер, Муссолини и многие другие выдающиеся мужи нашего времени тоже подтверждают правило, что не формальное школьное образование, не диплом, а талант и самообразование имеют решающее значение в формировании личности политического деятеля». Убедительный аргумент! Жаль, что, создавая книгу, И. Мазепа не знал, чем кончат названные им «самородки».

Однако будем справедливы к автору: чувство реальности берет верх, и он после ряда оговорок признает несоответствие С. Петлюры занимаемому им посту. «По характеру Петлюра не был склонен к радикальной борьбе с деструктивными элементами как на фронте, так и в тылу, — пишет И. Мазепа. — Ему не хватало «твердой руки» для того, чтобы поддерживать дисциплину и повиновение там, где этого требовало общее дело». Можно ли недостаток знаний и дипломатических способностей, умеренность политического таланта и нехватку твердости компенсировать оптимизмом, благодаря которому «в критический момент он не потерял голову и не впал в отчаяние»? Воздавая должное оптимизму и энергии С. Петлюры, трудно отказаться от мысли, что отсутствие ряда необходимых государственному деятелю качеств сводило многие из его начинаний к хорошо известному в русской истории «кипенью в действии пустом» с весьма плачевными, а порою и трагическими результатами.

Многим деятелям украинского лагеря был присущ восторженный оптимизм, который помогал подменять реальность радужной мечтой. Например, глава Директории В. Винниченко мечтал о том, «как большевики будут удирать с Украины перед танками и «слепящими машинами» (была ведь и такая фантазия! — Ю. Ф.) Антанты». Об этом сообщает И. Мазепа и тут же с горечью добавляет: «Тогда никто не верил, что войска Антанты, вооруженные новейшей техникой, будут вынуждены бежать с Украины».

А если бы не бежали? Если бы силою этакого «гиперболоида» и танков удалось одолеть большевиков? Что это принесло бы Директории? И тот же, не лишенный проницательности, Исаак Мазепа заявляет: «Если бы у Антанты были силы, она, очевидно, восстановила бы «единую Россию», а Директории дала бы по шапке». Характерно, что это весьма острое замечание автор, как и в ряде подобных случаев, «опустил в примечание».

Насколько же разумнее, трезвее своих самозваных предводителей были простые украинские крестьяне, которые не верили ни в какую Антанту и ее «бескорыстную помощь», в то время как руководство заискивало перед начальником штаба французского экспедиционного корпуса полковником Фрейденбергом, ведя с ним переговоры на станции Бирзу-ла. С украинскими «самостийниками» надменный полков ник «держал себя так, как будто он не на Украине, а в какой-то африканской колонии с дикими неграми». Возможно, посланцы Директории приняли бы все условия французов, если бы одним из пунктов не было отстранение от власти «революционеров» — С. Петлюры и О. Андриевского. Это условие для посланцев С. Петлюры было абсолютно неприемлемо, что и завело переговоры в тупик. В это время столь же безуспешно шли переговоры с большевиками в Москве. Их вел С. Мазуренко.

Срыв диалога с французами ничего не менял, так как вскоре экспедиционному корпусу и «добровольцам» пришлось бежать из Одессы, откуда их выдворил недавний петлюровский атаман Матвей Григорьев. Он отчасти поэтому и порвал с Директорией, что она ему вязала руки, мешая расправиться с интервентами и деникинцами. Срыв же переговоров с большевиками был чреват тяжелыми последствиями.

Как на политическом, так и на дипломатическом фронте Директория побед не добилась, хотя и разослала свои миссии во многие европейские государства: желающих «представительствовать» за рубежом и там переждать тяжелые времена оказалось достаточно. Остро не хватало среди украинских националистов людей, способных вести серьезную государственную работу. Самое досадное, что такие люди в Украине имелись: это была еврейская интеллигенция, которая в 1919 году совершенно определенно отдала свои симпатии, знания и энергию не пустым мечтателям из лагеря «самостийныкив», чья трескучая болтовня тонула в криках и стонах уничтожаемого без всякой вины украинского еврейства, а большевикам, куда менее романтичным, но знавшим, что и для чего они делают. Они, например, знали, как бороться с погромами, какой политический капитал, а не только нравственное удовлетворение, это может принести. Своей победой они во многом обязаны еврейской интеллигенции, по тому, что евреи оказались по преимуществу в большевистских рядах, они, большевики, обязаны не только себе, но и своим недальновидным, непрофессиональным противникам.

Как известно, таращанцы и богунцы были охочи до погромов. По этой причине их иногда обвиняли в погромах без должных оснований. Так случилось при вторичном занятии Киева большевиками в феврале 1919 года. В период междувластия (3–5 февраля) произошли беспорядки, напоминавшие по характеру погромы, причем в качестве виновников назывались эти украинско-большевистские полки. По другим сведениям, это было дело рук петлюровских дезертиров, не ушедших из города вместе с Директорией. И. Мазепа поступил дипломатично: он не стал чернить таращанцев, а назвал группу в 1000 человек, оказавшуюся в Киеве, «не войском, а бандой». Когда начался погром, срочно были вызваны китайцы (татары и башкиры?), «наилучшее войско», по словам И. Мазепы; они захватили и расстреляли 80 человек, а остальных привели в чувство и отправили на фронт. Таков «почерк» большевиков. Рука у них, в отличие от С. Петлюры, была твердая, и это нередко помогало сохранить или сэкономить человеческие жизни. Сказанное отнюдь не является оправданием террора любого цвета, когда жертвами становятся ни в чем не повинные люди. В умении вовремя проявлять решительность и твердость, не давая событиям выйти из-под контроля, выражается профессионализм государственного деятеля, иначе он превращается в раба обстоятельств, что никоим образом его не оправдывает. Сказанное полностью может быть отнесено к Симону Петлюре.

Итак, «команда любителей», без необходимых знаний и опыта, без ясной программы и понимания истинных интересов своего народа, взялась творить историю, создавая государство «национальное по форме и социалистическое по содержанию». Молодого энтузиазма и красивых слов было предостаточно, но ими не накормишь и не удержишь в повиновении вояк, давно оторвавшихся от дома, жадных до хмельной и бесшабашной жизни. Нужно ли удивляться, что недостаток профессионализма и политического разума у главарей, дисциплины и стойкости у подчиненных привел украинское войско с его сателлитами-атаманами в привычное русло освященных вековой традицией еврейских погромов?

Не сумев скомпрометировать своих конкурентов большевиков и их армию «антимоскальской» агитацией, не найдя в своей социальной и экономической программе ничего, чем бы она выгодно отличалась от программы большевиков, защитники Директории стали вовсю разыгрывать «еврейскую карту», убеждая армию и народ в том, что большевистская власть — это власть жидовская, а потому, она порочна по определению. Не снизу, от народа, а сверху, от алчущего власти руководства шла эта «плодотворная идея». Мы не подвергаем сомнению сам факт активного участия евреев в работе большевистских учреждений, советов, комиссий, комитетов и бюро, где они часто были наиболее грамотными, деловитыми и отнюдь не самыми жестокими работниками. В ряды большевиков их привела сама история, и значительный вклад в этот процесс внесли те, кто вырезал еврейские местечки, истребив десятки тысяч детей, стариков, женщин, ни малейшего отношения не имевших к каким бы то ни было партиям.

Утверждения И. Мазепы и ряда иных историков и мемуаристов, что погромы начались в результате «переполнения большевистских учреждений и организаций жидовским элементом», что еврейские погромы совершались «в ответ на погромы над украинцами», не выдерживают критики по ряду причин, одна из которых — нарушение временной последовательности и причинно-следственной связи, о чем уже говорилось.

Чувствуя слабость своей позиции, И. Мазепа в 600-страничном труде, богатом интересными наблюдениями, чуть ли не протокольной передачей событий, ссылками на многочисленные документы, одним словом, в книге очень насыщенной и стремящейся дать исторически объективную картину «Украины в огне и буре революции», уделил еврейским погромам буквально несколько строк, назвав даты двух из тысячи — наиболее известных — Проскуровского (15 февраля 1919 г.) и Житомирского (22 марта 1919 г.). Все остальные уместились в короткое украинское слово — «тощо» («и прочие», «и т. д.»). В этом холодном, пренебрежительном «тощо» — минимум 150 тысяч невинно загубленных жизней. И. Мазепа совершенно сознательно обошел явно нежелательную для него тему.

В эпоху гражданской войны большевики сумели подчинить себе разбушевавшуюся народную стихию в значительной мере благодаря своему профессионализму. В результате к ним шли на службу не только евреи, но и — тысячами — профессиональные военные дореволюционной выучки, а в петлюровской армии их остро не хватало. Как известно, шли не только военные. Одним словом, к профессионалам шли профессионалы, переступая партийные и социальные границы.

Прошло полтора-два десятка лет, и с профессионалами в рядах большевиков было покончено. На смену блестящим военачальникам, знатокам политической и экономической теории, организаторам промышленности, ярким ораторам и талантливым дипломатам, сумевшим отстоять свое государство и свою власть, когда это казалось абсолютно невозможным не только В. Винниченко с С. Петлюрой, но и Ллойд-Джорджу с Черчиллем, пришли мастера аппаратных игр и любители власти с ее сладкими плодами. Они провели бурные годы революции и войны в обозе истории, сохранив себя и накопив аппетит. Короче говоря, когда у большевиков на смену профессионалам во главе с Лениным и Троцким пришли «любители» во главе со Сталиным, — крен в сторону антисемитизма не заставил себя ждать. Антисемитизм необходим тем, для кого власть — источник жизненных благ, а не инструмент для решения общенародных проблем.