Чтение онлайн

Я снова повел ее вверх. Медленно, надавливая снизу, ладонями под ее бедрами. Шорты натянуты, ткань не спасает — я чувствую все, абсолютно. Она скользит — и в какой-то момент ткань ее трусиков задевает ту самую жилу сбоку, чуть выше основания. Не резко, но точно, с нажимом.

Я коротко выдохнул, сквозь зубы. Сжал ее сильнее.

— Да, вот там. Там. Стой.

Она остановилась. Я чуть подвел ее назад, чтобы повторить. И снова — она скользнула вниз, не до конца, но под нужным углом. Мягкая, горячая ткань прошлась вдоль вены. Прямое трение, без слоя воздуха. С каждой новой амплитудой — сильнее. Я чувствовал, как она словно выдавливает дыхание из меня.

Она это поняла. И не отстранилась. Осталась в этом положении, двигаясь чуть вперед-назад.

— Черт… — голос глухой, сорванный, будто не мой. — Двигайся вот так.

Я чувствовал, как она надавливает. Не глубоко — но ровно в то место, где все самое чувствительное, там, где даже ткань ощущается, как касание пальцев.

Начал подстраиваться снизу — двигался сам, короткими толчками, чуть на себя, чуть вверх. Поднимал таз навстречу, а потом ловил ее обратно.

Вжал ее к себе. Грудь к груди. Дышали одинаково — коротко, глубоко, с паузами, как будто не хватало воздуха.

— Ближе, — выдохнул я в шею, и прижал ее за спину так, что кожа на коже залипла. — Давай.

Она чуть поднялась — и снова опустилась. Медленно. И я почувствовал, как головка под шортами вошла в плотный контакт с ней — не внутри, но настолько близко, что ткань уже ничего не скрывала. Скользнула вверх — и снова вниз, и край трусиков задел тот участок, где головка соединяется с веной.

Трение точечное, как лезвие. Прямое. Влажное. Она провела по мне этим местом еще раз — будто поняла, куда целиться.

Я сжал зубы. Держал ее, двигался сам. Ритм уже не был медленным. Я шел быстрее. Она — тоже. С каждым движением мы попадали точно в то, что выводит из себя.

Губы ее дрожали, рот приоткрыт, она что-то пыталась сказать — слова срывались, но не складывались в фразы. Я видел это. Слышал. И не дал ей договорить.

Обхватил ее за талию, вдавил в себя, как будто хотел, чтобы не просто сидела — вросла в меня. И сразу же потянулся к ней. Ртом. Лицом. Зубами.

Целовал ее в губы — грубо, влажно, с нажимом. В это же время я начал двигаться снизу. С коротким усилием. Один толчок. Второй. Третий — быстрее. Шорты цеплялись, ткань трусиков между нами трещала от натяжения.

Головка задела ее — прямо, через ткань, скользнула вдоль, зацепила край. Она застонала еще раз — громко, грязно, без воздуха.

— Черт… — выдохнул я прямо ей в рот, не отрываясь.

Ее руки сжались у меня за плечами. Она цеплялась — ногтями, пальцами, бедрами, телом. Она не говорила. Только стонала с каждым толчком, уже в такт.

— Да… вот… так, — выдохнул я в нее, сбивчиво, будто не мог говорить, но нужно было.

Моя спина горела. Бедра сводило. Пот лил между лопатками. Но я не останавливался. Весь жар, вся злость, вся тяга — в этих движениях. Ритм уже был не ритм — рывки, на грани, срывы, мокро, липко, бешено.

Она выгнулась. Руки ее сорвались с моих плеч, вцепились в шею. Голова запрокинулась, глаза закрыты. Бедра стали двигаться быстрее, будто уже не могла контролировать — только отвечала.

— Саша… — вырвалось из нее. Не прошептала. Выкрикнула. Глухо, на пределе. — Саша, я… — ее голос срывался, с каждой фразой выше, как будто от страха и блаженства одновременно. — Я не могу, не… не могу больше, черт!

Она почти закричала последнюю фразу, задохнулась на последнем слове, и все ее тело сжалось. Ее ноги сдавили мои бока.

Я сжал ее в ответ. Вдавил в себя, продолжая двигаться — не быстро, точно. Головка проходила по ней под натяжением, попадала прямо туда, где уже все дрожало, скользила вдоль складки, давила и шла по той самой венке, которая сводила ее с ума.

— Саша! — выкрикнула она снова, на вдохе, сорвано, будто это было единственное, что держало ее от того, чтобы раствориться.

И все. Она выгнулась. Вся. На мне. Застыла на секунду — как будто сердце остановилось — и потом вздрогнула волной, всем телом, будто что-то внутри прорвало. Стон вырвался — длинный, с хрипом, с горлом.

Я держал ее. Не шевелился. Тело ее дрожало. Она прижималась лицом в мою шею и шептала что-то несвязное — звуки, дыхание, обрывки слов. Я не разбирал — и не надо было.

Чувствовал, как она отпадает на мне, горячая, липкая, настоящая. И как — именно в этой уязвимости — она становится только ближе.

Алина

Я сидела на нем, вся — целиком, нутром, кожей, даже костью, будто расплавилась внутри и намертво прилипла к его телу, которое гудело подо мной, как натянутый провод. Волна уже откатила, но остаточная дрожь еще ползала по мне короткими, мерзкими, сладкими судорогами. Мышцы бедер подрагивали сами, как будто где-то в глубине у меня осталась последняя судорожная вспышка. Пульс в ушах бухал низко, глухо, как будто в бочке под потолком. Я тяжело дышала, пытаясь поймать хоть один нормальный вдох, но легкие будто забыли, как это делается, — короткие, рваные глотки воздуха срывались с губ сами собой. Руки слабо держались за его плечи, а пальцы еще не отпустили кожу — то ли чтобы не рухнуть, то ли потому, что я не могла разжать их после того, как вцепилась в него в самом пике. Он держал меня за талию жестко, туго, с этой своей силой, в которой не было ни сантиметра жалости — будто знал, что стоит мне только качнуться — и я развалюсь на части. Я до сих пор чувствовала под собой его — горячего, упертого, напряженного, как будто он еще не отпустил до конца.

В голове все пульсировало одной тупой мыслью: как мы сюда дошли. Не должно было быть. Не планировалось. Никогда бы не подумала. Но я же сама… Сама пришла, сама позволила. Сама сорвалась. Сама взорвалась в его руках так, как ни разу до этого. Не секс — но хуже, чем если бы трахались. Потому что это было ближе. Глубже. Жестче. Ближе к той самой черте, после которой уже не разворачиваются.

Я почувствовала, как мои бедра вздрагивают еще раз — коротко, нервно. Откат. Гребаный откат. Внутри было пусто и одновременно страшно много всего: и кайф, и испуг, и какое-то странное, липкое послевкусие — смесь стыда и сладкого безумия. Я хотела сказать что-то — отогнать его взгляд, который сейчас был таким тяжелым, что казалось — прожигает насквозь, — но язык прилип к небу. Я смотрела в его глаза — и они смотрели в меня. Тяжело, цепко, как будто он удерживал меня не только руками, но и взглядом. Я еще дышала — не своим ртом, его воздухом. Я еще сидела — не своим телом, его руками. Я еще дрожала — не своим нервом, его ритмом.

Шурка

Утро наступило грязно, как будто кто-то тряпкой сопливой провел по небу, оставив мутную желтизну, от которой мутит с похмелья. Я сидел за столом, курил пятую подряд, пепельница уже походила на братскую могилу бычков, и смотрел на эту ебаную папку, что лежала передо мной — толстую, тяжелую, как бетонный мешок на шее. Последний документ — и все, сука, все сложилось. Дело, за которым я гнался, как озверевший пес, столько лет. Бумаги, свидетели, липкие подписи, откопанные справки, купленные разговоры, вранье, слезы, угрозы — я собрал все. Как будто резал эту гниль хирурга ножом, слой за слоем, до самого дна. Леха. Мой Леха. Мой брат, мать его. Пять лет он там, гниет, а я каждый день жрал эту свою вонючую службу, чтобы дойти до этого дня. И вот — дошел. Осталось дотащить папку к нужным людям и или вытянуть его обратно в эту мразотную жизнь, или хотя бы попытаться. Я должен был сейчас радоваться. Должен был бы чувствовать, как будто гора со спины свалилась. А внутри — пустота. Плескалась какая-то тухлая лужа, в которой больше не было ни злости, ни облегчения, только странное, липкое ощущение, как будто, когда ты добежал до финиша — тебе под дых зарядили. И это мерзкое чувство ползло изнутри, как черви из дохлой собаки. Потому что вчера она ушла. Просто взяла и свалила. Алина. Мать ее так. После этой бешеной ночи, когда мы вдвоем сожрали друг друга живьем, не влезая в постели, не раздеваясь до конца, но выжимая друг из друга все нервы, все стоны, все эти судорожные всхлипы, когда она у меня на коленях дрожала, хваталась за плечи, выгибалась, как кошка под током, пока не захлебнулась собственным оргазмом, который я чувствовал каждой своей жилой. А потом… потом она просто ушла. Без слов. Без вопросов. Без разговора. Как будто мы дети, блядь. Будто мы два подростка после школьной вечеринки, которые не знают, что сказать утром, чтобы не выглядеть жалко. Я должен был бы сорваться, рвануть за ней, встряхнуть, заставить говорить. Спросить — что, сука, происходит между нами? Что мы творим? Но я не сделал этого. И она не сделала. Мы оба струсили. Потому что оба знаем — этого не должно было быть. Ни в каком варианте. Потому что если начать копать дальше — назад дороги уже не будет. Мы оба не справимся. Я слишком грязный для нее, она слишком запретная для меня. Потому что ее отец — мой приговор. Потому что за каждым ее вдохом стоят его погоны, его власть, его глаза, которые вырежут мне сердце, если узнают, где я держал его дочь. Мы оба это знали. Потому и молчали. И теперь вот сижу здесь, смотрю на эту гребаную папку Лехи, на эту кучу бумаги, которую копал ради спасения друга, а в голове вертится не дело. Она. Тишина. Я курю и думаю — что теперь? Что мы с ней теперь будем делать? Притворимся, что ничего не было? Что вчерашняя ночь — это просто нервный срыв на фоне проблем? Я не умею притворяться. Я с ней не могу, блядь, играть в эти светские танцы. Она залезла ко мне под кожу. Глубже, чем кто-либо. Глубже, чем надо. Я хотел бы думать только о Лехе. О деле. О Бешеном, о Толике, об этой мразоте, которая крутится вокруг. Я должен был быть сейчас холодным, расчетливым, собранным, но все пошло к чертям после ее губ, после ее судорожных движений на моих коленях. Эта сука сожгла мои тормоза. И я не знаю, чем это кончится.

Я шел в тюрьму как в драку — злой, собранный, с этим чертовым делом в руках. Папка тяжелая, как кирпич, внутри все, что я собирал эти годы, все, ради чего мотался, рисковал, лез, кому-то угрожал, кого-то покупал. Последний пазл. Перед глазами крутилось одно: как он там? Как изменился? Сломали? Или выдержал? Пять лет — не шутка. Либо стал камнем, либо гнилой тряпкой. Не дай бог второе. Я не для этого сюда ломился. У ворот — проверка, ксива, штамп, взгляд охранника — холодный, как мокрый асфальт. Металл, решетки, собаки, конвоир — все, как в аду. Только здесь ад не орет — он шипит. Проводили по коридору — тесно, давит воздухом. Каждая дверь захлопывается за спиной, как затвор в затылок. Я не смотрел ни на стены, ни на лампы, только вперед — к нему. Сердце било четко: тук-тук. Еще чуть-чуть. В голове крутились его глаза — какими увижу? Живыми? Потухшими? Хуже смерти будет, если потухшими. Конвоир остановился. — Ждать тут. Я остался. Дыхание ровное. В руках — дело. Все, сука. Готово. Только он.