Чтение онлайн

Самоубийство по экзистенциальным и демонстративным мотивам рассматривается как единственный выход из катастрофически сложной, запутанной и неразрешенной проблемы смысла. Вот почему утрата смысла жизни, разлучая человека с Богом как Источником смысла и жизни (Сир. 17, 5; Ин. 11, 25–26), есть главная причина суицидальных попыток.

Самоубийца напрочь забывает или упорно не хочет помнить о Божественном Спасителе, об ответственности перед Ним за Его неоценимый, да и неоцененный дар — жизнь. Сознательно или бессознательно такой человек совершает смертный грех: губит бессмертную душу и отдает ее в вечное владение сатане.

Ф. М. Достоевский в «Дневнике писателя за 1876 год» сумел смоделировать внутренний монолог «самоубийцы от скуки», «идейного самоубийцы», полностью разочаровавшегося в мироздании: «Я не могу быть счастлив, даже и при самом высшем и непосредственном счастье любви к ближнему и любви ко мне всего человечества, ибо знаю, что завтра же все это будет уничтожено: и я, и все счастье это, и вся любовь, и все человечество — обратится в ничто, в прежний хаос… В моем несомненном качестве истца и ответчика, судьи и подсудимого я присуждаю эту природу, которая так бесцеремонно и нагло произвела меня на страдание, — вместе со мною к уничтожению… А так как природу я истребить не могу, то истреблю себя одного, единственно от скуки сносить тиранию, в которой нет виноватого» [146] .

Писатель блестяще выразил то, что довелось пережить молодому Толстому в период увлечения Шопенгауэром, — замену вопроса об «истинности жизни» вопросом об «истинности смерти». Ф. М. Достоевский с иронией заметил, что самоубийца — «разумеется, материалист». Идеи этого монолога из «Дневника…» впоследствии использовались в романе «Бесы» (образ Кириллова). Истребление всего «человеческого, слишком человеческого» (Ф. Ницше) последовательный атеист Кириллов осуществил через самоубийство. Он взбунтовался против Бога, предвкушая в смерти обрести богоподобие. Дьявольское обольщение: «…Будете, как боги, знающие добро и зло» (Быт. 3, 5), — в новой форме стало символом современной цивилизации.

Количество самоубийств год от года неуклонно растет. Классик западной социологии Эмиль Дюркгейм отмечал: за вторую половину XIX века число самоубийств утроилось, учетверилось, упятерилось в зависимости от страны. Анализируя статистику, ученый пришел к выводу, что глубинные причины самоубийств — это дезорганизация, ослабление социальных связей, разрушение коллективизма, моральный распад, разложение религиозности (безбожие). Мотивы, которыми обычно объясняют самоубийства (нищета, психическая патология, ревность, пьянство, телесные страдания и т. д.), в действительности не являются его настоящими причинами. Истоки самоубийств, по Дюркгейму, — вовсе не в затруднениях жизни. Люди убивают себя в основном по «смысловым показаниям», потому что не знают, где останавливаются их законные потребности и какую цель имеет их деятельность. Высокий уровень числа самоубийств — признак морального бедствия. Соответственно, средство остановить рост добровольных смертей — не только в том, чтобы облегчить жизнь [147] .

Число суицидальных попыток, не закончившихся смертельным исходом, в 15 раз больше всех самоубийств, приведших к непоправимой катастрофе. В одном из университетов штата Айдахо (США) при тщательном опросе студентов после подобных попыток выяснилось: 85% студентов не видели больше в своей жизни никакого смысла. При этом 93% из них были здоровы физически и с точки зрения традиционной психиатрии, жили в хороших материальных условиях и в полном согласии с семьей, активно участвовали в общественной жизни, имели все основания быть довольными своей учебой. «Во всяком случае, — подытоживает крупный психолог Виктор Франкл, — о неудовлетворенных потребностях не могло быть и речи» [148] .

Психолог задает принципиальный вопрос: что могло подтолкнуть человека к попытке покончить с собой, несмотря на полное удовлетворение повседневных материальных потребностей? В. Франкл считает таким мотивом невозможность найти и осуществить смысл жизни, нехватку «содержания жизни» и «бегство от пустоты», то есть личностный кризис [149] .

Часто руки накладывают на себя подростки в возрасте от 10 до 14 лет. Причем это не беспризорники, сироты или дети из неблагополучных семей, где родителям до них нет дела. В 78% случаев это отпрыски вполне обеспеченных и, казалось бы, внешне безупречных родителей [150] .

Подчас они сильно избалованы («с жиру бесятся»); им не надо бороться за свое существование. Не зная ни в чем отказа, они мнят себя «золотой молодежью»: сорят деньгами, злоупотребляют алкоголем и наркотиками, позволяют себе «крутые» выходки, лихачат на дорогах. В их кругу царит культ золотого тельца.

Среди факторов, которые влияют на решение свести счеты с жизнью, упомянем также незрелое, а порой наплевательское отношение в обществе к чужой смерти. С экранов телевизоров на нас буквально обрушивается поток самоубийств, который «переливается» в реальную действительность. Наблюдать кончину стало привычным. Смерть утрачивает сакральное значение перехода в жизнь вечную. К тому же религиозный запрет на самоубийство практически разрушен, и это не принято обсуждать в школе, семье и прессе.

Иными словами, глубинная причина суицида — крайняя степень внутреннего одиночества, отчаяния, подавленности и беспомощности. Нормальное стремление к жизни всецело заменяется влечением к смерти. Вне Бога многим людям жить трудно, без Бога они неизбежно заболевают каким–либо духовным недугом. Однако с точки зрения традиционной психиатрии они могут оставаться вполне здоровыми. Кстати, тенденции современного общества таковы, что известный российский психолог Б. С. Братусь ставит весьма характерный диагноз: «Психически здоров, но личностно болен» [151] .

Воистину, «не хлебом одним будет жить человек, но всяким словом Божиим» (Лк. 4, 4)! «Ибо тайна бытия человеческого не в том, — указывает Ф. М. Достоевский в романе «Братья Карамазовы», — чтобы только жить, а в том, для чего жить. Без твердого представления себе, для чего ему жить, человек не согласится жить и скорее истребит себя, чем останется на земле, хотя бы кругом его всё были хлебы» [152] .

Итак, мы вкратце рассмотрели преимущественно духовные истоки суицида. Но, помимо них, есть еще этнические и медико–генетические.

Обилие самоубийств в скандинавских странах (прежде всего Дании и Швеции) вполне укладывается в рассуждения Э. Дюркгейма: легче расстаются с жизнью те классы общества, которым свободнее и сытнее живется. Гораздо труднее понять суицидальные наклонности угро–финских народов. Венгры, эстонцы, финны, удмурты, коми уже давно придерживаются разных культурных и религиозных традиций, живут в разных политических и экономических условиях. Некоторые из этих народов и внешне не похожи друг на друга. Однако, словно сговорившись, все они поддерживают стабильно высокий уровень самоубийств.

Первое и второе место поочередно делят Венгрия и Финляндия. В СССР по этому мрачному показателю лидировали Эстония, Коми АССР и Удмуртия. Например, Армению они обгоняли в 15 (!) раз. Столицей самоубийств в Советском Союзе по праву считался удмуртский город Устинов [153] .

Что же, кроме отдаленного родства и общего языкового корня, сближает угро–финские народы? Почему незримая мистическая нить саморазрушения протянулась от Будапешта через Таллин и Хельсинки к Воркуте и Ижевску?