Георгий Иванов - Ирина Одоевцева - Роман Гуль: Тройственный союз. Переписка 1953-1958 годов
Шрифт:
Отрывочек такой:
Завоюем мы тогда Власть над целым миром. Алкоголем будем ср... и перд... эфиром. Будем царствовать тогда Точно эфиопы, Если водка потечет прямо в рот из ж...ы.Для того, чтоб Вы не прочли вслух эту гадость при Ир. Вл. — я, само собой разумеется — поставил там, где надо, точки. Вуаля.
* Causerie (фр.) — беседа.
** I will do my best (англ.) — сделаю все, что смогу.
*** Tournez s'il vous plait (фр.) — переверните, пожалуйста, (страницу).
169. Ирина Одоевцева - Роману Гулю. 11 мая 1958. Йер.
11-го мая 1958
Дорогой Роман Борисович,
Посылаю Вам гранки, увы, моего, не Жоржиного исправления. Я не особенный мастак в этом деле. Старалась очень, и если что не так — прошу извинить.
Жоржу с прошлой недели опять стало совсем плохо и он только стонет и енчит — вот мне и пришлось заменить его. И это было нелегко.
Все же, дорогой Ницше, он взывает к Вам, прося корректуру, образцы бумаги и проект обложки. Он очень хотел бы в два тона. Он очень волнуется, понятно — зря. Ему все кажется, что я что-то спутала или упустила.
Цену на книгу он думает — 500 фр., чтобы не дорого слишком, но и не дешево. Согласны? Адамовича статья, [1189] Вы правы, очень хороша. Вполне оба удовлетворены. Хотя не забываем, что пальма первенства в этом «деле» принадлежит Вам. Но зачем же, Ницше, Вам ждать наказания? Я, наоборот, всегда жду награды. Опыт Ваш ошибочен, как, впрочем, всякий опыт. Я вообще в опыт не верю. Нет такой штуки — не существует — по опыту знаю, что опыта не существует и что добро притягивает добро и всяческие награды и приятности. Не говоря уже о нашей благодарности, от которой Вы так презрительно отмахиваетесь.
1189
Адамович по поводу реакции Гуля на свою статью о Г. И. в «Новом журнале» (1958, март, кн. LII) писал Одоевцевой 3 марта 1958 г.: «Гуль прислал письмо с восторгом по поводу моей статьи о Жорже. Карповичу будто бы тоже очень понравилось. Действительно, не статья, а бонбон» («Минувшее». 1997, кн. 21, с. 470).
Адамович сообщил мне, что советует поручить Вагнера заботам Степуна. По-нашему умно, если Степун любит Вагнера. [1190] Конечно, не Рыжему же Мерзавцу выражаться о Жорже — и Вас, Ницше. И не Терапианцу и прочим. Разве что былинному богатырю Вейдле, [1191] если Степун отклонит «сию честь»!
«Грациозно» с удовольствием и с согласием Вагнера грациозно заменило «беззаботно». Вы опять-таки правы. Так грациозней.
Конечно, будет чудесно, если Ольга Андреевна вклеит листок со стихо. Можно и рисунок гуашью. [1192] Мы с Вагнером пикантно рисуем в четыре руки «музейские вещицы» — уж такие мы всесторонне одаренные — даже сами удивляемся. Жаль, что портрета нельзя. Или все-таки можно? Вагнеру было бы лестно.
1190
5 мая 1958 г. Адамович писал Одоевцевой: «...Гуль <...> спрашивает, кто мог бы написать рецензию <...>. Я посоветовал Степуна, который имеет вес и все-таки человек настоящий, хотя и болтун. <...> Степун, кажется, Жоржин поклонник, иначе, конечно, он не годится» («Минувшее». Кн. 21, М.; СПб., 1997, кн. 21, с. 484). Ф. А. Степун печатно на сборник Г. И. «1943 — 1958 Стихи» не откликался.
1191
Вейдле о Г. И. после его смерти впервые написал в цикле эссе «О тех, кого уже нет»: «21. Георгий Иванов» («Новое русское слово». 1976, № 24011, 1 авг., с. 5).
1192
Многие из подаренных Г. И. книг украшены его рисунками.
Очень прошу, напишите, пожалуйста, сейчас же хоть два слова насчет корректуры и всего — Жорж все и обо всем волнуется, а ему это вредно. Ну, вот и все. И без благодарности, раз Вы ее не кушаете. А жаль — очень вкусно. Не хуже индюшки, но ни та, ни другая не для нас, а для американских снобов. А про сестрицу Ницше [1193] читали? Желаем Вам и О<льге> А<ндреевне> счастья и здоровья.
Ваша неблагодарная
И. О.
Спрашивали ли Вы Вишняка о Макееве? Ж<орж> интересуется. Идею послать стихи Вагнера в Москву — приветствую.
1193
Элизабет Ферстер-Ницше (1848 — 1935) — с 1895 г. опекунша и собственница наследия своего больного брата, автор многотомной «Жизни Фридриха Ницше», в то же время была с братом в очень непростых отношениях: несколько раз Фридрих порывал их с ней вовсе, в частности, в 1884 г. из-за ее «проклятого антисемитизма», как он объяснил знакомому в одном из писем. Однако в данном контексте Одоевцева, возможно, пишет не о Элизабет Ницше, а о себе самой: Г. И. с Гулем постоянно представляют себя в этой переписке «Вагнером» и «Ницше», что дает основание Одоевцевой назвать себя «сестрицей Ницше». В таком случае речь у нее идет о каком-то отзыве на ее сочинения.
Корректуру Ж<орж> клянется вернуть в тот же день.
<Приписка рукой Г. И.:> Обнимаю Вас, дорогой мой Ницше. Ей Богу, болен, не притворяюсь.
Ж—ж
170. Ирина Одоевцева - Роману Гулю. 14 мая 1958. Йер.
14-го мая 1958
Дорогой Роман Борисович,
Жоржа вчера опять отвезли в госпиталь. Ему, по всей вероятности, будут делать операцию, но я даже не знаю какую.
Последние дни он был в ужасном состоянии и стонал и задыхался беспрерывно.
Посылаю Вам корректуру. Боюсь, что неясно:
Я твой читатель-почитательница. Как дева ветреной водыи т. д. [1194]
В «Разностопных ямбах» после
И до чего мой сон нелеп (О, лучше б я оглох, ослеп!..) Я — нищий, русский эмигрант [1195]1194
Стихотворение «Отравлен воздух, горек хлеб...» («Новый журнал».1958, июнь, кн. LIII), вошедшее позже в сборник «Портрет в рифмованной раме». Одоевцева здесь беспокоится, что непонятным окажется вынесение в отдельную строку окончания «-ница», благодаря чему рифмуется и «председатель-» и «Творца»: «"Земного шара председатель", / Приветствую в тебе Творца! / Я твой читатель-почитатель- / ница». «Дева ветреной воды» — цитата из Хлебникова (первоначально у Одоевцевой было «дева ветреных забав»). См. примеч. к письму 162.
1195
В той же кн. LIII «Нового журнала» (с. 55-56) напечатанные «Разностопные ямбы» («Лазурный берег, берег Ниццы...») также вошли в сборник «Портрет в рифмованной раме» с небольшой синтаксической правкой данного отрывка.
Если я напутала что-нибудь в корректуре Жоржа, пожалуйста, исправьте сами. Не упрекайте его в письме — это его волнует. Я искромсала корректуру, чтобы было подешевле, и так обошлись около 600 фр.
Жорж хотел еще указать, где какие стихи были написаны — в конце: с 43 до 46 года в Биаррице, с 46 до 51 года в Париже, с 51 до 53 в Монморанси, с 53 до 58 в Hyeres-les-Palmiers. [1196] Он говорил мне об этом, но текста не написал, не до того ему было, когда я правила корректуру. На Ваше усмотрение. По-моему, скорее, стоит. Я вообще люблю даты под стихами, знать, когда и где они были написаны. Но решайте сами. И, если можно, пришлите Ж<оржу> гранки. С сердечным приветом
1196
Это пожелание Г. И. исполнено. Интерес представляет дата 1943 г.: видимо, тогда Г. И. решил вернуться к поэзии. Но никакого его стихотворения достоверно к этой дате отнести нельзя, ни одно 1943 г. не помечено. Печатать стихи Г. И. вновь начал в 1945 г. — после восьмилетнего перерыва. Кроме того, в Йере Г. И. с Одоевцевой жили с 1955 г. (в книге остался 1953 г.).
И. Одоевцева.
171. Ирина Одоевцева - Роману Гулю. 28 мая 1958. Йер.
28-го мая 1958
Дорогой Роман Борисович,
Хотя Вы не ответили на мое письмо, но думаю, что Вам все же небезразлична и небезинтересна судьба Жоржа.
Операции ему никакой делать не пришлось, все это была ошибка. Его продержали неделю в госпитале, делая ему всевозможные мучительные исследования и, наконец, вернули домой. На следующий же день с ним сделался паралич (слава Богу, временный), и он два дня не мог ни пошевелиться, ни внятно говорить. Я думала, что уже наступил конец, такой страшный у него был вид.
Самое ужасное, что он оказался почти без медицинской помощи — доктор бывает два раза в неделю и больных увозят в госпиталь, а не лечат на месте. Приглашать частного доктора по уставу дома не разрешается. Так что мне пришлось ухаживать за ним одной и ездить к частному доктору объяснять, что с ним, и узнавать, какие ему давать лекарства. Сейчас он начал поправляться, хотя еще не может держаться на ногах и даже повернуться с бока на бок в кровати. Но все же он ясно говорит и не задыхается больше. Я и этим уже очень довольна.
Сделалось это с ним от нервов, от госпитальных лечений. У него весь организм пришел в расстройство — и почки, и сердце, и печень. Не знаю, что будет дальше, если его не будут по- настоящему лечить.
Он как-то примирился с мыслью о смерти и сегодня заплакал, что оставляет меня одну на свете. Но, пожалуйста, не говорите никому, что он плакал. Это в первый раз за нашу общую жизнь и я страшно потряслась. Что будет с ним, не знаю. Лит. Фонд прислал 30 долларов — хуже насмешки и оскорбления. Чтобы свезти Жоржа к профессору в Марсель, нужно по меньшей мере истратить 50 долларов. А воззвания в «Нов. Русск. Слове» Вейнбаум «делать не разрешает». Так что — вот. Теперь Вы знаете и моя совесть чиста. И довольно.