Чтение онлайн

Ваше письмо к «дорогому Сергею Акимовичу» только что (утренняя почта) прочли, и оба чуть не лопнули от смеха. И как ловко напечатано — обыкновенно я разорву бандероли — просмотрю знакомых покойников — и отложу в сторонку. А Ваше «Письмо в редакцию» [1053] так и лезет в глаза само собой.

Ох, ох — дал же Бог перо человеку! А я ценитель такого рода письма — сам к нему расположен — да ходу нет, — вот, напр<имер>, Ваш почтенный орган — всего моего Струве безобразно охолостил. Ну, теперь буду ждать реакцию несчастного Померанца. [1054] Боюсь, что он уйдет, оскорбившись, из газеты, а если начнет отвечать, то только сумеет расписаться в получении оплеухи. [1055] Я искренно его жалею. Он

как где-то в великом каком-то романе сказано. [1056] Ужо извещу Вас о реакции Померанца, если таковая будет. Не может не быть у бедолаги.

Целую Вас еще раз. Не жадничайте на марку в 15 центов и ответьте сразу.

* Врет. Писала я, а он только подписывал, не читая, и только загреб гонорар. [1057]

* Prix-fixe (фр.) — твердая цена.

1-го марта 1958

Дорогой Роман Борисович,

Три недели назад от Вас пришел адрес лица, которое вышлет нам гонорар, а на другой день <объявилось> это же лицо. Гонорар от него пришел. И это все, что я получил от Вас за мои нежные письма и в ответ на мои недоуменные вопросы. Прежде, в добрые старые времена, когда Вы замолкали, достаточно было Вам <нрзб.> дополнительную открытку, и с «сожалениями и извинениями» отвечали в Вашем великолепном стиле. Теперь Вы, друг мой Ницше, плюете на меня вполне откровенно. Не задаю «вопросов», они и так давно заданы и перезаданы в моих прошлых письмах — если Вы ими не подтерлись, то, прошу, перечтите и попытайтесь ответить. А то, ей-Богу, нехорошо получается. Я, кстати, поругался за Вас с знаменитым мыслителем Померанцевым, и нажил себе, конечно, лютого врага — продиктовав политическому автору соответств<ующий> ответ негодяю Яновскому.

Я сяду и перепишу в сутки рецензию о Смоленском, когда получу от Вас приличествующий нашей дружбе ответ. Мне тошно действовать в безвоздушном пространстве.

Ну, прочел Адамовича о Вас [1058] — конечно, маститое имя, но оставляет (сильно) желать лучшего. Вот Зинаида имела выражение «интересное об интересном». Так на мой взгляд получилось обратное: «неинтересное об интересном». Вам, конечно, виднее. Но вот, будьте ангелом, пришлите мне, как только будет набор, его, т. е. Адамовича статейку обо мне. Я имею право просить Вас об этом. Он, собственноручно отсылая свою статью Вам — писал мне: «У меня нет копирки, чтобы прислать тебе копию — попроси твоего друга и почитателя Гуля прислать тебе корректуру». [1059] На это распоряжение-просьбу я не обратил внимания, но теперь после «Скифа» опомнился и настойчиво прошу Вас это сделать поскорее, чтобы оценить, что он там навалял. Если Вы желаете могу разыскать это письмо и прислать Вам, чтобы доказать, что я не фантазирую. Можете и у него самого справиться. Но я очень сериозно прошу, чтобы я мог прочесть его сочинение до окончательной печати. Вам, заметьте, когда Вы писали обо мне, я таких претензий и не думал предъявлять — знал носом, с кем имею дело. Но что же еще. Голова болит. Скучища. Бобок. «Бобок», кстати, название того, что я теперь пишу, не считаясь, «что об этом подумают», как писал в свое время «Атом». Если не помру, прочтете. Кстати, покойники одолевают даже во сне: в одном нашем BeauSejour чуть ли не каждый день похороны. Да, Глеб Струве прислал мне «от редактора» «Лебединый стан» Цветаевой. [1060] Что сие значит после всего? Я даже умилился. Стихи, увы, неважнец. [1061]

Обнимаю Вас. Когда очень скучно, любуюсь цифрами сметы на мою книгу и гордо озираюсь — ай да Иванов. [1062]

PS. От души: то, что Вы мне ничего не пишете, просто — пардон! — свинство

8 марта 1958

Итак, мой драгоценный коллега, в который раз мы возобновляем с Вами нашу неразрывную дружбу на расстоянии 30.000 лье под водой. [1063] Чудно! Возобновляем. И сразу же переходим к очередным делам, имеющимся на нашей повестке дня. Во-первых, я конечно ждал, что на первой странице «Русс<кой> мыс<ли>» (именно на первой, а не на второй) появится Ваша восторженная статья о «Скифе в Европе» с моим портретом и что Вы озаглавите эту статью «Не могу молчать». Ничего этого не произошло. Почему? Неизвестно. Оказывается, Вы «смогли» промолчать и вместо этого пишете мне, что появилась статья Адамовича, которую Вы не одобряете. Ну, что же, пеняйте на себя, только на себя... Вы могли бы превознести меня, прославить и мной стать бессмертным... [1064] Это нечастый случай. Но Вы его упустили... Ну, ладно. С чего же мы начнем нашу повестку дня? Вы упрекаете меня, что я не ответил на Ваши вопросы, которые были в большом количестве. Попробую.

Первый вопрос. Вы обещали рецензию на Смоленского. И до сих пор не прислали. Если Вы ее не пришлете СТРЕМИТЕЛЬНО, то — простите, дорогой коллега, но мы вынуждены будем увидеть в Ваших дорогих действиях поэтический злоумысел — затянуть отзыв в Н. Ж. так, чтобы он более-менее не появился вовсе. Мы понимаем такую пуан де вю,* но не одобряем, совершенно не одобряем. И ежели стремительности Вы не проявите, то ничего не поделаешь, придется уже к июньскому номеру написать самим. Книга все же достойна «быть отозванной». Итак, маэстро, что Вы думаете по этому поводу и признаете ли себя виновным по 58 статье уголовного кодекса: [1065] — злоумышленное молчание?

Это один вопрос. Отвечайте!

Второй вопрос. О Вашей книге. Деньги на нее получатся на днях. И мы сможем приступить к ее набору. Но предварительно надо выяснить некоторые весьма важные обстоятельства. В своем письме, предпоследнем, Вы пишете текстуально следующее: — «то, что Вы не можете найти места для хотя бы сокращенной Вашей статьи в виде предисловия, мне очень грустно и больно... (я жалею Вас, мой друг! Р. Г.)... а на что эти отдельные страницы, когда можно сжать... или даже выбросить (по моему отбору) десяток-другой стихов из наиболее завалящих». Во-первых, я считаю, что у Георгия Иванова нет и не может быть завалящих стихов! Иначе я бы о нем не написал статьи, которая прославила и его и меня (см. письмо в редакцию профессора Апельсинова! [1066] Р. Г.), и положила начало критической литературе об Иванове (вослед за ним спешат толпой — и Струве вечно благородный, [1067] и Марков, и Георгий Адамович, не говорю уже об апельсинах и прочем). Итак, напишите мне без всяких жеманств, пишите как солдат солдату: — считаете ли Вы нужным помещение статьи или это Вы «хотите мне сделать удовольствие». Уверяю Вас, драгоценный коллега, что при всем моем восхищении Вашей музой, я не дурак и вовсе не хочу лезть с своей статьей (пусть и прекрасной, как все выходящее из-под моего пера!). Если Вы напишете, что можно и без статьи — пусть без статьи. Если напишете — со статьей — я ее сокращу, устранив всякие там кодексы, и прочее — и дадим петитом. Но вот вопрос — чей же давать портрет? Мой или Ваш? Это дело серьезное, и над сим подумайте в одну из неспаных ночей. А, кстати, серьезно — хотите дать портрет (свой, конечно, свой, не мой же, Господи ты Боже мой! я на это не рассчитываю! На такую Вашу широту!).

Следующий вопрос вот какой: стало быть, Вы не оч<ень> были бы огорчены, если бы особой расстановки меж стихами (каждое на отдельной стр.) не было бы сделано. Это, конечно, облегчит набор очень. Я полагаю, что дело все-таки в стихах, а не в количестве страниц. Тем более, что у Вас есть стихи (много) недлинные и все будет оч<ень>, по-моему, хорошо. Далее, как Вы хотите — дать изд-во «Нов. журнала»? Я не знаю, как по уставу нашей корпорации, можем ли мы это делать? Кажется, можем. Если бы не могли, можно дать знаменитое изд-во «Мост» [1068] (благо есть даже марка). Тираж — 500 (больше не нужно по нашим грустным временам), так и по смете типографии. Не писал я Вам обо всем этом, ибо было не время, — деньги на издание получатся только после 10 марта. Вот и пишу. На все вопросы ответьте ясно, четко, чтоб не разбирать в лупу, а так, как Суворов — раз и два. Но вот самый главный вопрос. Юрасов создал (не он один, а группа новых) какое-то изд-во в Германии при обществе с весьма странным названием «ЦОПЭ» [1069] (расшифровывается, кажется, так, но впрочем не уверен — Цопайте Олухи Побольше Эквивалентов!) и сказал мне, что они бы издали Ваш сборник стихов. Я спросил, а гонорар Вы платите? Да, говорит. Можем долларов 200 уплатить. Я подумал, если бы это был не миф, а факт, то за изданную книгу стихов приятнее получить 200 долларов, чем решительно ничего (наоборот, надо доставать на издание деньги). Я ему сказал, выясните молниеносно, а я напишу Иванову, может быть, он предпочтет ЦОПЭ (я не уверен в правильности расшифровки названия) «Новому журналу»? Я не очень уверен в твердости и крепости этого предприятия, вот в чем дело. Тут дело верное — книжка будет. А там? Черт его знает. Но говорит, что дадут гонорар — опять же это важно. Что Вы обо всем этом думаете? Но тут надо отвечать абсолютно молниеносно: за что Вы, за цопэ или не за цопэ? Издадут там (в Мюнхене), конечно, хуже, тут мы присмотрим и будет в порядке. Там как попало, наверное. Но там к Вам ближе. Не знаю, напишите мне Ваше мнение по сему вопросу быстро и безотлагательно. В частности, отступление, думал я, что, м. б., политический автор напишет «Не могу молчать» или «Не могу замолчать!» — но «Втуне она прочитала Бакунина»... ах, ах, ах... какой ужас...

Теперь совершенно новая тема — о любви, о нашей любви и о писателе Яновском. Что это такое — я никак не пойму. Но по­нимаю подкладку этой темы — прямо «с каблука»! Очень прошу Вас, пришлите мне оригинальное это письмо, я буду от него в восторге (пусть оно будет жить у меня — я прочту его снова и снова!). Серьезно говоря, я понимаю только подоплеку гадости, но самое гадость не понимаю и ума не приложу, что сей Кафка мог выдумать? Должен сказать, Яновского я видел в своей жизни всего раза четыре (может быть пять, максимум). Я его не люблю и не ценю. Он меня — тоже, наверное. В Париже я его никогда не видал, но знал, что где-то в литературной подворотне существует, живет его такая «покавка». [1070] Книг его не читал (так же, как Померанцев мои). Первый раз увидел в Нью Иорке, но так как они были тогда советскими патриотами, то к Н. Ж. — они не приближались. Наконец, в первый раз увидел Яновского на инициативном собрании писателей по созданию «Пен Клуб ин Эхайл» [1071] (я был приглашен от русских, и там же оказался Яновский). Яновский хотел возглавить «русских». Но был элегантно отстранен. У меня было маленькое инициативное собрание, после которого в правление Пен Клуба ин Экзайл вошли Берберова и я. Яновский, обидевшись, совсем не вошел в организацию. Лицо, и знающее его хорошо, сказало мне: «этого он Вам никогда не простит». А мне насрать, ответил я по-французски. Это было «первое свидание». [1072] Второе было у Гринберга на чтении Яновским своей какой-то вещи — «покавки». Прочел. Тоска чудовищная. Блевать хочется. Причем сначала было вступление, что вот, мол, «Чеховское изд-во» дошло до того, что издает Мордовцева, [1073] а Яновского так и не издало. Скончал чтец. Все молчат. Гринберг обращается ко мне — Р. Б., может быть, Вы начнете прения? Я начал «прения», сказав «два слова». Сначала о том, что Яновский пугает меня, а мне не страшно (извинился за банальность утверждения). [1074] А потом сказал, что, прослушав Василия Семеновича, мне захотелось прочесть хотя бы две странички Мордовцева. И все. Некоторое смятение. И прилегли стада. [1075] Ульянов подходит ко мне во время бутербродов и говорит: «Ну, Р. Б., Вы мужественный человек». В ответе «ораторам» Яновский обрушился на меня с каскадом шпилек и презрения, указав, что я дошел... «до Мордовцева» и пр. Опять сказали, что он Вам этого не простит. Я опять ответил по-французски. Это была, стало быть, вторая иль третья (уж спутал) встреча. Наконец — четвертая (и самая драматическая). Яновский послал М. М. свою эту сраную повесть. Я прочел первые десять стр. и сказал, что я б ее не печатал ни при какой погоде — сказал, что это просто бездарно, под молодого Эренбурга, но без его таланта и пр. Яновск<ий> насел на М. М., и М. М. по доброте сказал мне, что он все-таки напечатает. Но я «умыл руки». И даже не читал первой части в корректуре. Знаю, что М. М. некоторые «детородные члены» выправил. Но драма пришла позднее - М. М. уехал на шесть месяцев в Европу и вторая часть повести попала в мои лапы. Уже набранная. Я прочел ее, и увидел всякое множество детородных членов, долженствующих довести до сердечного припадка целомудренного читателя, вся кие триппера и пр. авангардную литературу. Я написал М. М., что надо многое выправить, так пускать нельзя. А Яновск<ому> позвонил и говорю, что так и так, трефы козыри, повесть в таком виде пустить нельзя. Он на стену. А я, как Черчиль в палате общин, тихим голосом говорю, что пустить не могу, а если он упирается, то пусть ждет М. М., мы ее отложим. М. М. написал мне, что он действительно забыл выправить. И вот Яновский приходит ко мне на цензуру. А я, как некий цензор Никитенко, [1076] сижу с карандашом в руках (с красным!) и говорю: — вот, мол, молодой человек, сии места никуда не годятся. Я ему всерьез, по дружбе, сказал, что все эти триппера и детородные члены — все это летошный снег, сказал, что понимаю, на что он ставит — на скандал, на то, чтобы Вера Александровна и ее муж [1077] умерли бы от разрыва сердца, прочтя это, но что это скучно до невероятности и этот «авангард» никому не нужен. Сказал ему и о Эренбурге. Сказал ему и о том, что подмывается у него девочка (проститутка) совершенно неправильно, что изобличает плохое знание предмета Яновским и что если кто-нибудь и умрет от разрыва сердца, то, напротив, знатоки вопроса, как напр. Юрий Павлович Анненков, его засмеют и пр. и пр. Он принял все это очень мирно. Все было выправлено, как я предложил. [1078] И расстались мы, но твой портрет я на груди своей храню... [1079] Но возненавидел он меня, вероятно, невероятно. Отвечаю на это по-французски. О повести его выражался очень откровенно. Ему это передали конечно. Он собирал какие-то подписи под письмом, что его, мол, сожгли в «Чех<овском> изд<ательстве>» — я отказался подписаться, сказав, что, если бы сожгли, я считал бы это совершенно правильным, но, к сожалению, я не верю, что сожгли... Вот вся история знакомства с моим современником... [1080] Больше не встречаюсь... да и негде встречаться... Как-то на собрании у Гринберга, впрочем, видел мельком.

Постскриптум к этой повести — он взял и Вам написал какую-то гадость — обо мне и о Вас. Он псих самый настоящий и если не может меня укусить прямо, то пробует укусить через бумагу. Вот и все. Для меня он просто психопатическое или вернее психостеническое говно. Ни о Вас, ни о И. В. я с ним не сказал слова. Да вообще все встречи описаны выше и ни о чем, кроме «делов», я с ним и не говорил и говорить не мог. Но я был бы очень порадован, если бы Вы прислали мне оригинальную версию его психопатического вранья — его письма. Пришлите, пожалуйста. В копилке литературных раритетов — это будет экспонатом. В ордюры** не бросайте, пришлите, «дабы мерзость каждого была явлена»... [1081] Вы пишете «конфиденциально», ну, конечно, а как же иначе... Верьте мне, я стар, я сед, мои седины... [1082] на какого-то Яновского обращать внимания я просто не в состоянии... Иначе ведь я должен бы был зарыдать оттого, что «меня не читал Померанцев», а я, напротив, счастлив за мировую общественную, философскую, научную и литературную мысль, что за ней следит Померанцев. Она, наверное, — мысль-то эта — счастлива и польщена до небес... И Бог с ними с обоими. «Нам не жалко, но мы удивляемся...» [1083] .

Ну, вот на все Ваши «вопросы» ответил. И должен ждать Вашего самого скорого реагажа насчет Вашей же книги стихов. И насчет Смоленского. Статью Адамовича Вам прислать, конечно, не могу. Это было бы нехорошо, не бонтонно, а мы все-таки

«Хоть сто мозолей — трех веков не скроешь!». [1084]

В частности, чудное стихо Марины. Не помню, где оно было и напечатано в Париже, но помню, читал. «Леб<единый> стан» и я получил (без надписи), буду о нем писать. [1085] Многое из него было известно, но все же рыжий мерзавец молодец, что издал, это он хорошо сделал.