Чтение онлайн

Заканчивая свою речь, британский обвинитель повернулся к судьям со словами: «Когда будете выносить приговор, помните об этой истории, но не для того, чтобы отомстить, а для того, чтобы помешать повторению подобного».

Смятение на скамье подсудимых было почти осязаемым. Одни подсудимые вытирали пот со лба, другие кусали губы, хмурили брови или делали вид, что заняты изучением документов. После Шоукросса выступили главные обвинители от Франции и СССР, подтвердившие обвинения своих коллег. Но Герман Геринг уже не слушал. Он перечитывал все обвинения, выдвинутые против остальных подсудимых американским и британским обвинителями, получая извращенное удовольствие от того, что в одной только обвинительной речи прокурора Джексона его имя упомянуто сорок два раза – намного чаще, чем имя ненавистного Ялмара Шахта!

Нюрнбергский процесс продлился еще целый месяц, поскольку трибуналу предстояло осудить семь преступных нацистских организаций [733] . Поэтому Геринг оставался в одиночной камере в течение пяти следующих недель. Он шутил с охранниками, с адвокатом и с врачом, готовил свою последнюю речь и писал нежные письма жене. Эмма приехала в Нюрнберг, но ей не разрешили повидаться с мужем, и она вернулась в Закдиллинг в расстроенных чувствах. Наконец 31 августа Геринг вошел в зал заседаний, чтобы произнести свое последнее слово. Как и раньше, его вызвали первым. «В своих заключительных речах обвинители объявили защиту и ее доказательства совершенно несостоятельными, – сказал Геринг. – Показания, данные подсудимыми под присягой, признавались ими абсолютно истинными лишь тогда, когда они служили для поддержки аргументов обвинения, и объявлялись ложными и нарушающими присягу, когда эти показания опровергали доводы обвинения. […] В качестве доказательства того, что я должен был знать и знал обо всем, что происходило, обвинители приводят тот факт, что я был вторым человеком в государстве. […] Мы слышали здесь, что как раз самые тяжкие преступления были совершены самым тайным образом. О том, что я самым строгим образом осуждал эти ужасные массовые убийства и что я не могу постичь, при каких обстоятельствах они были совершены, я должен здесь еще раз категорически заявить. Я хочу еще раз перед Высоким Судом ясно заявить: я никогда ни в одном из периодов своей жизни не отдавал в отношении кого-либо приказа об убийстве, а также не отдавал приказов о жестокостях и не попустительствовал им там, где я имел власть и мог воспрепятствовать этому. […] Я не хотел войны и не способствовал ее развязыванию. Я делал все для того, чтобы предотвратить ее путем переговоров. Однако, когда она началась, я делал все, чтобы обеспечить победу. […] Единственное, чем я руководствовался, это любовь к своему народу, мечты о его счастье, свободе и его жизни! В качестве свидетелей я призываю мой немецкий народ и всемогущего Бога».

О том же, что их ожидает, подсудимые узнали только через месяц после того, как 2 сентября 1946 года четверо членов трибунала – Лоренс, Никитченко, Биддл и Доннедье де Вабр – в глубочайшей тайне начали обсуждать приговоры. Этот процесс обернулся долгим и жарким спором, мнения юристов сильно разнились, их точки зрения в ходе обсуждений постоянно менялись, притом что обвинительное заключение, согласно Уставу, могло быть принято только при наличии квалифицированного большинства голосов, то есть три против одного. Если же голоса делились поровну – два против двух, – подсудимый оправдывался. Но по делу Геринга никаких разногласий не возникло: практически без обсуждения члены трибунала признали бывшего рейхсмаршала виновным по всем четырем разделам обвинения и 10 сентября единогласно вынесли ему смертный приговор. А вот двадцать остальных дел вызвали бурные дискуссии [734] .

А пока судьи обсуждали приговоры, строгие правила содержания подсудимых в тюрьме были смягчены настолько, что Геринг мог бы свободно общаться с другими заключенными, но он отнесся к этому равнодушно. Семьям подсудимых разрешили видеться с ними, но только по полчаса в день через решетку и стекло. Поэтому Эмма вернулась в Нюрнберг 12 сентября с дочерью и сестрой. Она увиделась с мужем впервые за семнадцать месяцев. «Я бы все отдала за возможность обнять его! – написала она впоследствии. – Как ужасны были эти решетка и стекло! Муж, прекрасно владея собой, сказал мне: “Записывай все, что ты хочешь мне сказать или спросить у меня. Я буду поступать так же. В противном случае, поскольку времени слишком мало, можно забыть о важном…” Во второй раз мы смогли поговорить более свободно. Естественно, стоявший рядом с мужем американский солдат очень мне мешал. Рядом со мной тоже должен был быть солдат, но меня сопровождал пастор Гереке, что было для меня большой поддержкой» [735] .

Двадцать девятого сентября, при последнем свидании, Эмме разрешили провести с мужем целый час. Она решила привести с собой свою сестру, медсестру Кристу, служанку Силли и Паулу, любимую сестру Геринга. Последние двадцать минут свидания она оставила для себя и для дочери Эдды. «Перед тем, как проститься, – вспоминала Эмма Геринг, – я несмело сказала мужу, питая при этом в сердце слабую надежду: “Тебе не кажется, Герман, что мы втроем когда-нибудь снова будем жить свободно?” Он нахмурился: “Ты, кажется, не понимаешь, что нас тут судят по английскому праву и что специально для нас разработали особые законы”. […] Он на мгновение замолчал, потом добавил: “Эмма, умоляю тебя: отбрось всякую надежду”. Прощание было тяжелым. Нам пришлось подписать обязательство немедленно покинуть Нюрнберг».

Потому что 30 сентября Международный военный трибунал должен был огласить приговор. В то утро Дворец правосудия окружили танки и полицейские машины, членов трибунала привезли в бронированных автомобилях, проверка документов при входе была усилена, портфели всех, кто входил в здание, подвергались досмотру, даже совсем небольшие [736] . Подсудимых ввели в зал заседаний небольшими группами, Геринг вошел последним. На нем была поношенная светло-серая форма. Весь день трибунал посвятил оглашению мотивировочной части своего решения, начиная с пространного изложения исторических причин войны и зарождения нацизма. И только утром 1 октября трибунал привел основания, по которым он вынес приговор о виновности и невиновности подсудимых… Каждому свое: первым был Геринг. Председатель суда Лоренс ровным тоном прочитал: «С момента, когда он вступил в партию в 1922 году и стал во главе организации, созданной для “борьбы за улицу” – СА, Геринг являлся советником и активным агентом Гитлера, а также одним из главных руководителей нацистского движения. В качестве помощника Гитлера по политическим вопросам он в большой степени способствовал захвату национал-социалистами власти в 1933 году и прилагал все усилия к тому, чтобы укреплять эту власть и расширять военную мощь Германии. Он организовал гестапо и создал первые концентрационные лагеря, которые передал Гиммлеру в 1934 году; в том же году провел так называемую чистку Рёма и инсценировал судебные процессы, в результате которых фон Бломберг и фон Фрик были удалены из армии. […] Во время аншлюса Австрии он фактически был центральной фигурой и верховодил событиями. […] В ночь перед вторжением в Чехословакию и захватом Богемии и Моравии на совещании с Гитлером и президентом Гаха он угрожал бомбить Прагу, если Гаха не уступит. […] Он командовал воздушными силами при нападении на Польшу и во время агрессивных войн, которые последовали за этим. […] Протоколы судебных заседаний полны признаний Геринга о его причастности к использованию рабского труда. […] Он разработал планы разграбления советской территории задолго до начала войны с Советским Союзом. […] Геринг преследовал евреев, особенно после ноябрьских погромов в 1938 году, и не только в Германии, где он наложил на евреев штраф в один миллиард марок, […] но также и на захваченных территориях. Согласно его собственным словам и показаниям, он был заинтересован в этом прежде всего с чисто экономической точки зрения, чтобы завладеть их собственностью и устранить их из экономической жизни Европы. […] Хотя уничтожение евреев находилось в ведении Гиммлера, Геринг был не безучастен и не бездеятелен, хотя он и отрицал это при допросе его на суде. […] Смягчающих вину обстоятельств нет, потому что Геринг был часто – почти всегда – движущей силой событий, уступая первое место в этом только фюреру. Он был главным подстрекателем агрессивных войн в качестве как политического, так и военного руководителя. Он руководил проведением программы рабского труда и был создателем программы угнетения евреев и других рас как внутри страны, так и за границей. Совершение всех этих преступлений он открыто признал. В некоторых конкретных случаях, быть может, показания и противоречивы, но если брать их в целом, то собственных признаний Геринга более чем достаточно для того, чтобы сделать определенный вывод о его виновности. Его вина не имеет себе равных по своей чудовищности. По делу не установлено никаких обстоятельств, которые могли бы оправдать этого человека».

И судья заключил: «Трибунал признает подсудимого Геринга виновным по всем четырем разделам Обвинения».

Геринг даже не шелохнулся. Затем были оглашены формулы индивидуальной ответственности в отношении Гесса, Риббентропа, Кейтеля, Кальтенбруннера, Розенберга, Франка и Функа. Но когда судья Биддл дошел до Шахта и объявил, что трибунал признает его невиновным в преступлениях, перечисленных в Обвинительном заключении, Геринг сорвал с головы наушники жестом отчаяния и бросил их на стол. Но ему пришлось досидеть до конца заседания и услышать, что трибунал признал фон Папена и Фрика невиновными в предъявленных им обвинениях. Выходя из зала заседаний после объявления перерыва, бывший председатель рейхстага Герман Геринг обернулся к бывшему канцлеру фон Папену и сказал:

«Поздравляю! Вы свободны, я в этом никогда не сомневался…»

В 14 часов 50 минут того же дня суд приступил к последнему, четыреста седьмому заседанию, и уже в 15 часов трибунал начал объявлять свой приговор каждому подсудимому в отдельности. Первым в освещенный зал вступил Геринг. По бокам от него – два солдата в белых касках. Третий протянул ему наушники. Геринг надел их, и председатель суда заговорил: «Герман Вильгельм Геринг, Международный военный трибунал признает вас виновным по всем четырем разделам Обвинительного заключения…» Но ему пришлось остановиться, потому что Геринг жестами дал понять, что не слышит перевода. Пока техники исправляли неполадку, Геринг и судья Лоренс молча смотрели друг на друга. Потом председательствующий объявил: «Герман Вильгельм Геринг, Международный военный трибунал признает вас виновным по всем четырем разделам Обвинительного заключения и приговаривает к смертной казни через повешение». Через мгновение эта фраза прозвучала в наушниках на немецком языке. Геринг окинул взглядом судей и судебный зал, снял наушники, повернулся, и конвойные отвели его в камеру [737] .

Через некоторое время туда вошел капитан Гилберт. «Лицо Геринга было бледно, – написал он впоследствии. – Глаза лихорадочно блестели. “Смерть”, – сказал он, опустившись на койку, и протянул руку за книгой. Рука дрожала, несмотря на все его старания казаться безразличным. […] Он часто и тяжело дышал. Наконец он глухим голосом попросил оставить его одного на некоторое время. […] Когда пришел в себя и смог говорить, он сказал, что, естественно, ждал смертного приговора и что рад тому, что его не приговорили к пожизненному заключению, ведь это не позволило бы ему умереть мучеником. Но в голосе его не было и следа бравады. Казалось, он наконец осознал, что в смерти нет ничего смешного, когда это касается тебя лично».

После того как трибунал огласил приговоры, Дворец правосудия опустел, а тюрьма преобразилась. Семерых подсудимых, приговоренных к тюремному заключению, перевели этажом выше, а троих оправданных освободили [738] . И на первом этаже остались только одиннадцать заключенных, которых через две недели после вынесения приговора ждала виселица. Полковник Эндрюс, чтобы не позволить нацистским преступникам в последний момент избежать заслуженной кары, потребовал от подчиненных повысить бдительность, запретил заключенным прогулки на воздухе и мытье в душе, приказал охранникам пристегивать их к себе наручниками при сопровождении в комнату для свиданий, а также распорядился сменить постельное белье, ужесточить цензуру, чаще устраивать проверки и обыски…

Герман Геринг остался в камере номер «5», последней в ряду камер смертников. Он мог в течение четырех дней подать ходатайство о помиловании в Контрольный совет по Германии, что и сделал его адвокат. А 4 августа, на случай отклонения этого ходатайства, доктор Штамер подал от имени своего клиента прошение о замене смертной казни через повешение расстрелом. При подаче прошения усердный адвокат сослался на службу Геринга во время Первой мировой войны, на его миротворческие усилия, на то, что суду не было предъявлено ни одного документа, который подтверждал бы, что его клиент был осведомлен об истребления евреев, и, наконец, на то, что все, что инкриминировалось Герингу, относилось по большей части к политике, а не к уголовным преступлениям. А тем временем Геринг, вновь напустивший на себя вызывающий вид, сказал тюремному парикмахеру: «Что ж, пусть меня повесят! В любом случае, стрелки из них никудышные. Возможно, именно поэтому они и не хотят ставить меня к стенке!» Но больше всего горделивого «железного Геринга» раздосадовало то, что после спада ажиотажа в средствах массовой информации его соотечественники занялись другими делами и быстро о нем забыли.